БИБЛИОТЕКА
БИОГРАФИЯ
ПРОИЗВЕДЕНИЯ
ССЫЛКИ
О САЙТЕ





предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава тринадцатая

Все серьезные мысли были позабыты при нежданном явлении этой прелестной особы. Фабрицио зажил в Болонье в глубокой и безмятежной радости. Простодушная склонность весело довольствоваться тем, что наполняло его жизнь, сквозила и в его письмах к герцогине, так что она даже была раздосадована. Фабрицио едва заметил это; он только написал на циферблате своих часов сокращенными словами: "В письмах к Д. не писать: когда я был прелатом, когда я был духовной особой,- это ее сердит". Он купил две лошадки, которые очень ему нравились; их запрягали в наемную коляску всякий раз, как Мариетта желала поехать с ним за город полюбоваться одним из тех восхитительных видов, которыми так богаты окрестности Болоньи; почти каждый вечер он возил ее к водопаду Рено. На обратном пути они останавливались у радушного Крешентини, считавшего себя до некоторой степени отцом Мариетты.

"Право, если это именно и есть жизнь завсегдатаев кофеен, напрасно я отвергал ее, считая такую жизнь нелепой для человека сколько-нибудь значительного",- говорил себе Фабрицио. Он забывал, что сам он в кофейню заглядывал лишь затем, чтобы почитать "Constitutionnel", что никто из светского общества Болоньи его не знал, и поэтому никакие утехи тщеславия не примешивались к его блаженству. Когда он не бывал с Мариеттой, вы бы увидели его в обсерватории, где он слушал курс астрономии; профессор питал к нему большую дружбу, и Фабрицио охотно давал ему по воскресеньям лошадей, чтобы он мог блеснуть со своей супругой на Корсо в Монтаньоле.

Ему неприятно было причинять огорчение кому-либо, даже существу самому недостойному. Мариетта решительно не желала, чтоб он встречался со старухой; но как-то раз, когда она была в церкви, Фабрицио явился к mammacia; она побагровела от злости, когда он вошел. "Вот случай показать себя настоящим дель Донго",- решил Фабрицио.

- Сколько Мариетта зарабатывает в месяц, когда у нее есть ангажемент? - спросил он с тем важным видом, с каким уважающий себя молодой парижанин входит на балкон театра Буфф*.

* (Театр Буфф - театр итальянской оперы в Париже.)

- Пятьдесят экю.

- Вы лжете, как всегда. Говорите правду, а то, ей-богу, не получите ни сантима.

- Ну, ладно... В Парме она в пашей труппе получала двадцать два экю, когда мы имели несчастье познакомиться с вами; да я зарабатывала двенадцать экю; правда, мы обе давали Джилетти, нашему защитнику и покровителю, треть из того, что получали, но почти каждый месяц Джилетти делал подарок Мариетте, и этот подарок, наверное, стоил не меньше двух экю.

- Опять ложь! Вы, например, получали только четыре экю. Но если вы будете добры к Мариетте, я вам предлагаю ангажемент, как будто я импрессарио; каждый месяц я буду давать двенадцать экю для вас лично и двадцать два для Мариетты; но если я увижу, что у Мариетты глаза заплаканы, я объявлю себя банкротом.

- Ишь гордец какой! Да ведь ваши щедроты нас разорят,- ответила старуха злобным тоном.- Мы потеряем avviamento (связи). Когда, к великому своему несчастью, мы лишимся покровительства вашего сиятельства, ни одна труппа нас знать не будет, везде уже наберут полный состав, и мы не получим ангажемента. Мы из-за вас с голоду умрем.

- Иди ты к черту! - сказал Фабрицио и вышел.

- Нет, к черту мне незачем идти, проклятый богохульник, а я пойду в полицию и расскажу, что вы монсиньор-расстрига и столько же права имеете называться Джузеппе Босси, как я.

Фабрицио, уже спустившийся было на несколько ступеней, вернулся.

- Во-первых, полиция лучше тебя знает мое настоящее имя. Но если ты вздумаешь на меня донести, если ты сделаешь эту подлость,- сказал он весьма строгим тоном,- с тобой поговорит Лодовико, и ты, старая карга, получишь полдюжины, а то и целых две дюжины ножевых ран и полгода проведешь в больнице, да еще без табака.

Старуха побледнела и, бросившись к Фабрицио, хотела поцеловать его руку.

- Согласна! Спасибо вам, что вы желаете позаботиться о нас с Мариеттой. Вы с виду такой добрый, что я вас принимала за простака, и, знаете ли, другие могут так же ошибиться. Советую вам держаться поважнее.

И она добавила с забавным бесстыдством:

- Поразмыслите над этим и за добрый совет сделайте нам подарок: зима уже недалеко, купите мне и Мариетте по хорошему салопу из той прекрасной английской материи, что продается у толстого купца на площади Сан-Петроне.

Любовь прелестной Мариетты давала Фабрицио все радости нежнейшей дружбы, и он невольно думал, что подобное же счастье он мог бы найти близ герцогини.

"Но как, право, странно,- говорил он себе иногда,- я совсем неспособен на то всепоглощающее и страстное волнение, которое зовут любовью! Среди всех связей, какие по воле случая были у меня в Поваре и в Неаполе, разве мне встретилась хоть одна женщина, свидание с которой даже в первые дни было бы мне приятнее прогулки верхом на породистой и еще незнакомой мне лошади? Неужели то, что зовут любовью, опять-таки ложь? Я, конечно, люблю, но так же, как чувствую аппетит в шесть часов вечера! Неужели из такого довольно вульгарного влечения лжецы создали любовь Отелло, любовь Танкреда?* Или надо считать, что я устроен иначе, чем другие люди? Неужели моя душа лишена этой страсти? Почему? Удивительная участь!"

* (Танкред - герой поэмы Торквато Тассо "Освобожденный Иерусалим". История его любви к Клоринде составляет один из наиболее известных эпизодов поэмы.)

В Неаполе, особенно в последнее время, Фабрицио встречал женщин, гордых своею красотой, родовитостью, поклонением знатных вздыхателей, которыми они пожертвовали ради него, и поэтому желавших властвовать над ним. Заметив такие намерения, Фабрицио весьма бесцеремонно и быстро порывал с ними. "Однако,- думал он,- если я когда-нибудь поддамся соблазну изведать несомненно жгучее наслаждение близости с той пленительной женщиной, что зовется герцогиней Сансеверина, я поступлю так же глупо, как некий недальновидный француз, зарезавший курицу, которая несла для него золотые яйца.

Герцогине я обязан единственным счастьем, какое могут дать мне нежные чувства: моя дружба с ней - это моя жизнь. Да и чем бы я был без нее? Бедным изгнанником, обреченным на прозябание в полуразвалившемся замке около Новары. Помню, как в проливные осенние дожди мне по вечерам приходилось во избежание неприятных неожиданностей прикреплять раскрытый зонт над изголовьем моей кровати. Я ездил верхом на лошадях управителя; он терпел это из уважения к моей голубой крови (высокому моему происхождению), но уже стал находить, что я зажился у него; отец назначил мне содержание в тысячу двести франков и считал себя великим грешником зато, что кормит якобинца. Бедная матушка и сестры отказывали себе в новых платьях для того, чтобы я мог делать мелкие подарки моим любовницам. Проявлять щедрость таким путем мне было мучительно. Да и люди уже догадывались о моей нищете: окрестные молодые дворяне начали жалеть меня. Рано или поздно какой-нибудь фат выказал бы презрение к молодому неудачнику-якобинцу - ведь в глазах всех этих господ я именно им и был. Я нанес бы или получил меткий удар шпагой, который привел бы меня в крепость Фенестрелло, или же мне вновь пришлось бы бежать в Швейцарию все с тем же пенсионом в тысячу двести франков. Счастьем избавления от всех этих бед я обязан герцогине, и вдобавок она чувствует ко мне ту страстную дружбу, которую, скорее, следовало бы мне питать к ней.

Я вырвался из нелепого и жалкого существования, которое превратило бы меня в животное, в унылого глупца, и уже четыре года живу в большом городе; у меня превосходный экипаж, я не знаю зависти и всяких низких чувств, процветающих в провинции. Тетка моя даже слишком добра: она журит меня, что я мало беру денег у ее банкира. Неужели я захочу навеки испортить свое чудесное положение? Неужели я захочу потерять единственного своего друга на земле? Для этого достаточно солгать прелестной женщине, равной которой нет, пожалуй, во всем мире, сказать этой женщине, к которой я чувствую самую горячую дружбу, "люблю тебя", хотя я не знаю, что такое любовь. И тогда она целыми днями будет корить меня, считая преступлением, что мне чужды восторги любви. Напротив, Мариетта не умеет заглянуть в мое сердце, ласки принимает за порывы души, думает, что я безумно влюблен, и считает себя счастливейшей женщиной.

На самом же деле то нежное волнение, которое, кажется, называют любовью, я немного чувствовал только близ юной Аникен из харчевни в Зондерсе, у бельгийской границы".

Теперь мы, к глубокому сожалению своему, должны рассказать об одном из самых дурных поступков Фабрицио; среди этой спокойной жизни жалкое тщеславие вдруг укололо его сердпе, неуязвимое для любви, и завело его очень далеко. Одновременно с ним в Болонье жила знаменитая Фауста Ф***, бесспорно, одна из лучших певиц нашего века и, может быть, самая своенравная из женщин. Превосходный поэт, венецианец Буратти*, написал о ней знаменитый сатирический сонет, который в то время был у всех на устах, от князей до последних уличных мальчишек:

* (Буратти, Пьетро (1772-1832) - либеральный итальянский сатирический поэт, писавший на венецианском диалекте.)

"Хотеть и не хотеть, обожать и ненавидеть в один и тот же день, быть счастливой лишь в непостоянстве, презирать то, чему поклоняется свет, меж тем как свет поклоняется ей,- ты найдешь у Фаусты все эти недостатки, а также много других. Не смотри на эту змею! Безрассудный! Увидя ее, ты забудешь все ее причуды. А если тебе выпадет счастье услышать ее, ты забудешь самого себя, и в одно мгновение любовь совершит с тобою то же, что некогда Цирцея совершила со спутниками Улисса".

Это чудо красоты было в ту пору гак очаровано огромными бакенбардами и дерзким высокомерием молодого графа М***, что даже терпело его отвратительную ревность. Фабрицио видел графа на улицах Болоньи и был возмущен видом превосходства, с которым тот гарцевал на лошади, снисходительно предоставляя зрителям любоваться его изяществом. Молодой граф был очень богат и считал, что ему все дозволено, но так как его prepotenze* навлекли на него вражду, он всегда появлялся со свитой из восьми - десяти одетых в его ливрею bull (головорезов), выписанных им из его поместий в окрестностях Брешии. Однажды, когда Фабрицио случилось услышать Фаусту, взгляд его раза два скрестился с грозным взглядом графа. Фабрицио поразила ангельская нежность голоса знаменитой певицы - ничего подобного он даже вообразить не мог; ей он обязан был минутами высокого счастья, представлявшими чудесный контраст с благодушным однообразием его тогдашней жизни. "Неужели это любовь?"-подумал он. Стремясь любопытства ради изведать это чувство, а также желая подразнить графа М***, пугавшего всех физиономией более грозной, чем у любого тамбурмажора, наш герой стал из мальчишеского озорства слишком часто прогуливаться перед дворцом Танари, который граф М*** снял для Фаусты.

* (Наглые замашки (тал).)

Однажды вечером, когда Фабрицио проходил мимо дворца Танари, стараясь, чтобы Фауста его заметила, он услышал нарочито громкий хохот, которым встретили его графские buli, собравшиеся у ворот. Он помчался домой, захватил надежное оружие и еще раз прошелся перед дворцом. Фауста поджидала его, спрятавшись за решетчатым ставнем, и оценила эту смелость. Граф М***, ревновавший Фаусту ко всем на свете, больше всего стал ревновать к г-ну Джузеппе Босси и в ярости разразился нелепыми угрозами; после этого наш герой стал каждое утро посылать ему записочки следующего содержания:

"Г-н Джузеппе Босси уничтожает докучливых насекомых, живет в гостинице "Пеллегрино", виа Ларга, № 79".

Граф М***, привыкший к почтению, которым он обязан был своему огромному богатству, своей голубой крови и храбрости своих тридцати слуг, не пожелал понять смысл этих писем.

Совсем иные записочки Фабрицио посылал Фаусте. Граф М*** окружил шпионами соперника, который, возможно, не был отвергнут; прежде всего он узнал его настоящее имя, а затем и то обстоятельство, что Фабрицио в данное время нельзя показываться в Парме. Несколько дней спустя граф М ***, его buli, его великолепные лошади и Фауста отправились в Парму.

Фабрицио, увлекшись игрой, последовал за ними на другой же день. Напрасно добрый Лодовико патетически увещевал его; Фабрицио послал непрошеного наставника ко всем чертям, и Лодовико, сам человек весьма отважный, почувствовал к нему уважение; к тому же это путешествие сулило ему встречу с его красивой любовницей, проживавшей в Казаль-Маджоре. Благодаря усердию Лодовико к г-ну Джузеппе Босси поступили в качестве слуг восемь или десять бывших солдат наполеоновских полков. Решившись на безумную затею последовать за Фаустой, Фабрицио думал так: "Лишь бы не иметь никаких сношений с министром полиции, графом Моской, и с герцогиней,- тогда опасность будет грозить только мне одному. А впоследствии я скажу Джине, что отправился на поиски любви, прекрасного чувства, которого я никогда еще не испытывал. Право, я ведь постоянно думаю о Фаусте, даже когда не вижу ее... Но что же я люблю? Ее самое или воспоминание о ее голосе?"

Оставив все помыслы о церковной карьере, Фабрицио отрастил себе усы и огромные бакенбарды, почти столь же грозные, как у графа М***, и это несколько изменило его наружность. Штаб-квартиру он устроил не в Парме, что было бы уж слишком неосторожно, а в одной из окрестных деревень, приютившихся в лесу, у дороги в Сакку, где была усадьба его тетки. По совету Лодовико он назвался в деревне камердинером знатного и богатого англичанина, большого чудака и страстного любителя охоты, тратившего на нее сто тысяч франков в год, и говорил, что его хозяин скоро приедет с озера Комо, где он задержался, чтобы половить форелей. К счастью, небольшой красивый особняк, который граф М*** снял для Фаусты, находился на южной окраине города, как раз у дороги в Сакку, и окна Фаусты выходили на ту прекрасную аллею густых деревьев, что тянется мимо высокой башни крепости. Фабрицио совсем не знали в этом пустынном квартале; он учредил наблюдение за графом М*** и однажды, когда тот вышел от прелестной певицы, дерзко появился на ее улице среди бела дня, правда, он приехал верхом на превосходном коне и был хорошо вооружен. Немедленно под окнами Фаусты расположились со своими контрабасами бродячие музыканты, а среди них в Италии попадаются настоящие артисты; они сыграли прелюдию, а затем очень недурно спели кантату в честь красавицы. Фауста показалась у окна и, конечно, без труда заметила весьма учтивого молодого человека, красовавшегося на коне посреди улицы; он сначала ей поклонился, а затем стал бросать на нее весьма красноречивые взгляды. Несмотря на подчеркнуто английский костюм Фабрицио, она скоро узнала автора пылких писем, явившихся причиной ее отъезда из Болоньи. "Вот удивительный человек! - подумала она.- Кажется, я влюблюсь в него. У меня есть сто луидоров, отчего бы мне не бросить этого ужасного графа М***? Ну что в нем хорошего? Ни остроумия, ни оригинальности, только и забавного, что свирепые физиономии его слуг".

На другой день Фабрицио узнал, что каждое утро в одиннадцать часов Фауста бывает у обедни в центре города, в той самой церкви Сан-Джованни, где находится гробница его предка, архиепископа Асканьо дель Донго, и он осмелился появиться там. Правда, Лодовико раздобыл ему великолепный парик прекрасного рыжего цвета, как шевелюра англичанина. Фабрицио написал сонет, где уподобил огненную окраску этих волос пламени, сжигавшему его сердце. Фаусте очень понравился этот сонет, который чья-то благожелательная рука положила на ее фортепьяно. Мирная осада длилась с неделю, но Фабрицио видел, что вопреки всевозможным его маневрам он не достиг существенных успехов: Фауста отказывалась принять его. Он не знал меры в своих чудачествах. Фауста впоследствии говорила, что она боялась его. Фабрицио удерживала в Парме лишь слабая надежда изведать то, что называется любовью, но он зачастую скучал.

- Сударь, уедемте,- твердил ему Лодовико.- Честное слово, вы совсем не влюблены, я вижу в вас ужасающий избыток хладнокровия и здравого смысла!.. И к тому же вы ничего не достигли. От одного уж стыда надо бежать!

Фабрицио в порыве досады совсем было собрался уехать, но вдруг узнал, что Фауста будет петь у герцогини Сансеверина. "Может быть, этот дивный голос все-таки воспламенит мое сердце", - подумал он и смело пробрался, переодетый, в этот дворец, где все так хорошо его знали. Судите сами, как взволновалась герцогиня, когда под конец концерта у двери большой гостиной появился человек, одетый как выездной лакей,- в его осанке было что-то знакомое ей, Она разыскала графа Моску, и только тогда он рассказал ей о неслыханном, поистине безрассудном поступке Фабрицио. Граф относился к этому сумасбродству весьма благосклонно. Он радовался, что Фабрицио любит не герцогиню, а другую женщину; но за пределами политики граф был человеком вполне порядочным и всегда руководствовался правилом, что счастье герцогини - его счастье.

- Я спасу Фабрицио от него самого,- сказал он своей подруге.- Подумайте, как будут торжествовать наши враги, если его арестуют у вас в доме. Поэтому со мной здесь больше ста моих людей, и я недаром попросил у вас ключ от водонапорной башни. Фабрицио вообразил, что он безумно влюблен в Фаусту, но до сих пор никак не может отбить ее у графа М***, окружившего эту причудницу королевской роскошью.

Герцогиня слушала молча, но не могла скрыть своей глубокой скорби. Стало быть, Фабрицио пустой ветрогон, неспособный на глубокое, нежное чувство.

- И он не пожелал повидаться с нами! Этого я никогда ему не прощу! - сказала она наконец.- А я-то каждый день пишу ему в Болонью!

- Напротив, я очень одобряю такую сдержанность,- возразил граф.- Он не хочет компрометировать нас своей выходкой. Любопытно будет послушать потом его рассказы обо всей этой истории.

Сумасбродка Фауста не умела таить про себя то, что ее занимало. На следующий день после концерта, на котором все свои арии она взглядом посвящала высокому молодому человеку в лакейской ливрее, она рассказала графу М*** о незнакомом поклоннике.

- Где вы его видите? - свирепым тоном спросил граф.

- На улицах, в церкви,- ответила Фауста, растерявшись.

Она тотчас же спохватилась и, чтобы исправить свою оплошность или хотя бы отвлечь подозрения от Фабрицио, пустилась в бесконечные описания высокого рыжеволосого молодого человека с голубыми глазами. Это, несомненно, англичанин, очень богатый и очень неловкий, а может быть, какой-нибудь принц. При слове "принц" графу, не блиставшему сообразительностью, пришла на ум мысль, весьма приятная для тщеславия, что его соперник не кто иной, как наследный принц Пармский. Этот несчастный меланхолический юноша, опекаемый пятью-шестью гувернерами, помощниками гувернеров, наставниками и прочими стражами, державшими совет между собой, прежде чем позволить ему выйти на прогулку, бросал странные взгляды на всех сколько-нибудь миловидных женщин, к которым ему разрешалось приближаться. На концерте у герцогини он, сообразно своему рангу, сидел в кресле впереди всех, в трех шагах от красавицы Фаусты, и взгляды, которые он устремлял на нее, крайне возмущали графа М***. Смешная фантазия этого тщеславного глупца считать своим соперником наследного принца очень позабавила Фаусту, и она с удовольствием подтвердила эту догадку, сообщив с простодушным видом множество подробностей.

- Значит, этот молодой человек принадлежит к роду Фарнезе? - спросила она.- А ваш род такой же древний?

- Что вы говорите! Такой же древний!.. У нас не было незаконнорожденных*.

* (Пьетро Луиджи**, первый герцог из рода Фарнезе, прославившийся своими добродетелями, был, как известно, внебрачным сыном святейшего папы Павла III. (Прим. автора.))

** (Пьетро-Луиджи, первый герцог из рода Фарнезе, прославившийся своими добродетелями...- Имеется в виду сын Павла III (Алессандро Фарнезе), стараниями отца сделанный герцогом Пармы и Пьяченцы и славившийся своей крайней распущенностью. Слова Стендаля о "добродетелях" семьи Фарнезе надо понимать в ироническом смысле.)

По воле случая графу М*** ни разу не довелось как следует разглядеть своего мнимого соперника, и он утвердился в лестной для себя мысли, что его противник именно принц. В самом деле, когда стратегия ухаживания не призывала Фабрицио в Парму, он проводил время в лесах близ Сакки и на берегах По. Граф М*** с того дня, как он вообразил, что оспаривает сердце Фаусты у принца крови, еще более возгордился, но вместе с тем стал еще осторожнее; он весьма настойчиво попросил Фаусту вести себя с величайшей сдержанностью. Как полагается страстному и ревнивому любовнику, он упал перед ней на колени и напрямик заявил, что честь его будет поругана, если Фауста станет жертвой юного принца.

- Позвольте! Почему жертвой? А если я сама его полюблю? Я еще никогда не видела ни одного принца у своих ног.

- Если вы уступите его домогательствам,- возразил он с надменным видом,- я, может быть, не в состоянии буду отомстить принцу, но вам отомщу несомненно.

И граф М*** вышел, изо всей силы хлопнув дверью. Будь здесь в эту минуту Фабрицио, он оказался бы победителем.

- Если вы дорожите жизнью,- сказал граф вечером Фаусте, проводив ее после спектакля,- остерегайтесь, как бы я не узнал когда-нибудь, что принц проник в ваш дом. Я ничего не могу сделать против него, черт бы его побрал! Но не заставляйте меня вспомнить, что с вами я могу сделать все!

"Ах, милый мой Фабрицио! - мысленно воскликнула Фауста.- Если б я только знала, где тебя найти!.."

Уязвленное тщеславие может далеко завести молодого богача, с самой колыбели окруженного льстецами. Вполне искренняя страсть графа М*** к Фаусте разгорелась с неистовой силой; его не останавливала даже опасность борьбы с единственным сыном монарха, во владениях которого он находился, но у него не хватило сообразительности постараться увидеть принца или хотя бы выследить его через своих соглядатаев. Не дерзая напасть на него, он решил поднять его на смех. "Меня навсегда изгонят за это из Пармы,- говорил он себе.- Пусть! Все равно!" Если бы граф М*** постарался разведать позиции противника, он узнал бы, что бедняга принц выходил из дворца только в сопровождении трех - четырех стариков, унылых блюстителей этикета, а единственным дозволенным ему удовольствием, отвечавшим его вкусам, были занятия минералогией. Днем и ночью маленький особняк Фаусты, где всегда теснилось лучшее пармское общество, был окружен соглядатаями. Графу М*** час за часом доносили, что она делала и, главное, что делалось вокруг нее. Надо отдать должное ловкости, которую ревнивец проявлял в этих предосторожностях: первое время капризная Фауста совершенно не замечала, что надзор за ней усилился. Из донесений шпионов граф М*** знал, что под окнами Фаусты очень часто видят какого-то молодого человека в рыжем парике и всегда по-разному одетого. "Несомненно, это принц,- думал М***, - иначе зачем эти переодевания? Но, черт побери, такой человек, как я, не может ему уступить. Если б Венецианская республика не узурпировала мои права, я тоже был бы владетельным государем!"

В день св. Стефана донесения шпионов приняли более мрачный оттенок: Фауста как будто начала благосклонно отвечать на ухаживания незнакомца. "Я могу тотчас же уехать с этой женщиной! - думал М***.- Но как же, право!.. Из Болоньи я бежал от дель Донго, а отсюда убегу от принца?.. Что скажет этот молодой человек? Он, пожалуй, подумает, что я струсил!.. Ну нет, извините! Я такого же знатного рода, как и он!.." М*** неистовствовал, но в довершение бед должен был таить свою ревность, больше всего боясь попасть на зубок насмешнице Фаусте. Итак, в день св. Стефана, проведя час в ее обществе и сочтя ее приветливый прием величайшим лицемерием, он простился с нею около одиннадцати часов утра, когда она стала одеваться, чтобы ехать к обедне в церковь Сан-Джованни. Граф М*** вернулся к себе, переоделся в черное поношенное платье студента-богослова и побежал в ту же церковь. Он выбрал себе место за одной из гробниц, украшающих третью часовню в правом приделе; из-под руки каменного кардинала, преклонившего колени на своей гробнице, он наблюдал за всем, что происходит в церкви; эта статуя, не пропускавшая света в часовню, служила ему хорошим прикрытием. Вскоре он увидел, как вошла Фауста, и никогда еще она не была так хороша; она явилась в пышном наряде, со свитой из двух десятков поклонников, принадлежавших к самому высшему обществу. Глаза ее радостно блестели, на губах блуждала улыбка. "Несомненно, она рассчитывает встретиться здесь с возлюбленным,- думал несчастный ревнивец,- из-за меня она, может быть, давно его не видела". Вдруг взор Фаусты засиял счастьем. "Мой соперник здесь,- подумал М***, и ярость его уязвленного тщеславия уже не знала границ.- Каким жалким, должно быть, я выгляжу рядом с переодетым принцем!" Но как он ни старался, он не мог обнаружить соперника, хотя взглядом жадно искал его повсюду.

Фауста, поминутно обводя глазами всю церковь, устремляла взгляд, исполненный любви и счастья, в тот темный угол, где прятался М***. В сердце, пылающем страстью, любовь склонна преувеличивать самые легкие намеки и делать из них самые нелепые выводы; бедняга М*** в конце концов убедил себя, что Фауста увидела его и, заметив, вопреки всем его стараниям, как он мучится убийственной ревностью, хотела нежными взглядами утешить его и вместе с тем упрекнуть.

Гробница кардинала, за которой М*** стоял на своем наблюдательном посту, возвышалась на четыре- пять футов над мраморным полом церкви Сан-Джованни. Модная месса кончилась к часу дня, молящиеся разошлись, но Фауста, отослав великосветских франтов, осталась, якобы желая помолиться; преклонив колени возле своей скамьи, она устремила на М*** еще более нежный, горящий взор; народу было теперь очень мало, и Фауста уже не оглядывала, для приличия, всю церковь, а с выражением счастья, не отрываясь, смотрела на статую кардинала. "Какая деликатность!" - думал граф, воображая, что она глядит на него. Наконец Фауста встала и, сделав обеими руками какие-то странные знаки, стремительно вышла.

М***, опьянев от любви и почти совсем отбросив свою безумную ревность, покинул наблюдательный пост, намереваясь помчаться во дворец любовницы и излить перед ней сваю благодарность; но вдруг, обогнув гробницу кардинала, он заметил какого-то молодого человека в черной одежде; этот злодей стоял на коленях у самой эпитафии гробницы, и поэтому взгляды ревнивого графа устремлялись поверх головы соперника, тщетно разыскивая его.

Молодой человек поднялся, торопливо направился к выходу, и тотчас же его окружили семь - восемь личностей довольно неуклюжего вида,- должно быть, его слуги. М*** бросился за ним следом, но у дверей, в деревянном тамбуре, его как бы невзначай задержали увальни, охранявшие его соперника; когда же он выбрался вслед за ними на улицу, то увидел лишь, как захлопнулась дверца довольно неказистой кареты, запряженной, однако, парой великолепных лошадей, которые мигом умчали ее.

Задыхаясь от ярости, М*** возвратился домой; вскоре явились его шпионы и хладнокровно доложили ему, что в этот день таинственный вздыхатель, переодетый священником, весьма благочестиво стоял на коленях возле самой гробницы у входа в темную часовню церкви Сан-Джованни. Фауста оставалась до тех пор, пока церковь почти не опустела; уходя же, быстро обменялась с незнакомцем какими-то странными знаками: обеими руками она как будто делала кресты. М*** бросился к неверной. Она впервые не могла скрыть своего смущения и с неловкой лживостью страстно влюбленной женщины стала уверять, что была, как обычно, в церкви Сан-Джованни, но вовсе не заметила там преследующего ее вздыхателя. М*** вышел из себя, обозвал ее самой последней тварью и рассказал все, что видел своими собственными глазами; чем больше он горячился, обвиняя ее, тем смелее Фауста лгала; он наконец выхватил кинжал и бросился на нее. Но она весьма хладнокровно сказала:

- Ну, хорошо. Все ваши упреки - чистая правда. Но я пыталась утаить ее от вас, боясь, как бы ваша отвага не внушила вам безрассудного замысла мести, который погубит нас обоих. Запомните раз навсегда, что человек, преследующий меня своим вниманием, думается мне, не знает преград своей воле, по крайней мере в этой стране.

Затем Фауста очень тонко намекнула графу, что в конце концов он не имеет никаких прав на нее, и в заключение добавила, что, вероятно, она больше не будет ходить в церковь Сан-Джованни. М*** был влюблен безумно, он почувствовал себя безоружным,- ведь в сердце молодой женщины кокетство может сочетаться с благоразумием. Он думал было уехать из Пармы; молодой принц при всем своем могуществе не может последовать за ними, а если последует, то окажется в равных с ним условиях. Но гордость вновь подсказала ему, что этот отъезд будет похож на бегство, и М*** запретил себе думать о нем.

"Он даже не подозревает, что милый мой Фабрицио в Парме,- с восторгом думала певица,- и теперь мы можем преспокойно надувать его!"

Фабрицио не догадывался о своей удаче; обнаружив на другой день, что все окна Фаусты наглухо заперты, и не видя нигде ее самое, он решил, что шутка слишком затянулась. У него появились угрызения совести. "В какое положение я ставлю графа Моску? Ведь он министр полиции! Его сочтут моим сообщником! Мой приезд сюда, пожалуй, погубит всю его карьеру! Но если отказаться от осады, которую я веду так долго, что скажет мне герцогиня, когда я стану описывать ей свои поиски любви?"

Он уже готов был бросить игру и однажды вечером, бродя под тенистыми деревьями, отделявшими особняк Фаусты от крепости, читал себе нравоучения, как вдруг заметил, что за ним следом идет какой-то низенький человечек, несомненно, шпион. Желая избавиться от него, Фабрицио прошел несколько улиц, но крошечный человечек шел за ним, как на привязи. Фабрицио, потеряв терпение, побежал на пустынную улицу, тянувшуюся вдоль берега реки Пармы: там были спрятаны в засаде его люди; по знаку хозяина они выскочили и схватили бедного маленького шпиона; он бросился перед ними на колени: это была Беттина, горничная Фаусты; проведя три дня в скучном затворничестве, она переоделась в мужское платье, чтобы избежать кинжала ревнивого графа, которого она и ее госпожа очень боялись, и отправилась на розыски Фабрицио с поручением передать ему, что Фауста страстно любит его и. горит желанием увидаться с ним, но в церкви Сан-Джованни больше не может бывать. "Наконец-то! - подумал Фабрицио.- Да здравствует настойчивость!"

Маленькая горничная была очень мила, и это отвлекло Фабрицио от высоконравственных размышлений. Она сообщила ему, что бульвар и все улицы, по которым он бродил в тот вечер, тщательно и незаметно для прохожих охраняются шпионами графа М***. Они сняли комнаты в первых этажах или в бельэтаже и, притаившись за решетчатыми ставнями, в полном молчании наблюдают за всем, что происходит на безлюдной по виду улице, и подслушивают все, что на ней говорится.

- Если шпионы узнают мой голос,- сказала юная Беттина,- меня заколют тотчас же, как я вернусь во дворец, а может быть, такая же участь постигнет и бедную мою госпожу.

Нависшая над нею опасность придала ей очарования в глазах Фабрицио.

- Граф М*** в бешенстве,- продолжала она,- и синьора Фауста знает, что он способен на все... Она велела мне передать вам, что хотела бы бежать с вами за тридевять земель!

И тут Беттина рассказала о сцене, происшедшей в день св. Стефана, о ярости М***, ибо он видел все взгляды и знаки, которые посылала Фабрицио без ума в него влюбленная в тот день Фауста. Граф схватил ее за волосы, хотел заколоть кинжалом, и, не сохрани Фауста присутствия духа, она погибла бы.

Фабрицио привел хорошенькую Беттину в маленькую квартиру, которую снимал неподалеку. Он рассказал, что он сын туринского вельможи, что отец его сейчас находится в Парме, а потому ему приходится соблюдать большую осторожность. Беттина засмеялась и возразила, что он особа поважнее, чем говорит. Наш герой далеко не сразу понял, что прелестная горничная считает его не кем иным, как самим наследным принцем. Фауста уже начинала любить Фабрицио и боялась за него: она решила не называть своей камеристке его имени, а толковала ей о принце. Фабрицио в конце концов сказал Беттине, что она угадала истину.

- Но если узнают, кто я,- добавил он,- то, невзирая на мою страсть, столько доказательств которой я дал, мне больше нельзя будет видеться с твоей госпожой, а министры моего отца - злобные мерзавцы, которых я когда-нибудь прогоню, - пришлют ей приказ покинуть страну, хотя она так украсила ее своим присутствием.

Под утро Фабрицио и маленькая камеристка придумали несколько планов для его свидания с Фаустой; он приказал позвать Лодовико и другого очень ловкого своего телохранителя и, пока те договаривались с Беттиной, написал Фаусте совершенно безумное письмо: положение допускало трагические преувеличения, и Фабрицио воспользовался этим. Лишь на рассвете он расстался с маленькой камеристкой, весьма довольной обхождением молодого принца.

Было твердо решено, что теперь, когда Фауста обо всем условилась со своим возлюбленным, он появится под ее окнами лишь в том случае, если она будет иметь возможность его принять и сигналом даст ему знать об этом. Но Фабрицио, влюбленный в Беттину и уверенный в близкой развязке своего романа с Фаустой, не мог усидеть в деревне, в двух лье от Пармы. На другой же день, около полуночи, он приехал верхом с надежной свитой, для того чтобы пропеть под окнами Фаусты модную в то время арию, немного изменив ее слова. "Кажется, так полагается поступать влюбленным",- думал он.

С той минуты, как Фауста изъявила согласие на свидание, вся эта история стала казаться Фабрицио слишком долгой. "Нет, я вовсе не влюблен,- думал он, довольно плохо распевая арию под окнами Фаусты.- Беттина, по-моему, во сто раз милее, и мне сейчас больше хочется, чтобы приняла меня она, а не Фауста". Фабрицио стало скучно, и он поехал обратно свою деревню, но вдруг, шагах в пятистах от особняка аусты, откуда-то выскочило человек пятнадцать - двадцать; четверо взяли под уздцы его лошадь, двое схватили его за руки. На Лодовико и на телохранителей Фабрицио тоже напали, но они успели удрать, несколько раз выстрелив из пистолетов. Все произошло в одно мгновение. И сразу же, как по волшебству, на улице появилось пятьдесят человек с зажженными факелами. Все они были хорошо вооружены. Фабрицио спрыгнул с лошади, хотя его крепко держали, и попытался вырваться; он даже ранил одного из напавших, который сжимал ему руки, точно клещами; к его крайнему удивлению, человек этот весьма почтительно сказал ему:

- Ваше высочество, вы, конечно, назначите мне хорошую пенсию за эту рану. Это куда лучше для меня, чем совершить государственное преступление, обнажив шпагу против наследника престола.

"Вот справедливое наказание за мою глупость,- подумал Фабрицио.- Зачем я полез в пекло ради греха, который вовсе не был мне приятен!"

Едва закончилась эта легкая стычка, появилось несколько слуг в парадных ливреях, притащивших раззолоченный и аляповато расписанный портшез,- в таких нелепых портшезах носят по улицам ряженых во время карнавала. Шесть человек, каждый с кинжалом в руке, попросили "его высочество" сесть в портшез, заявив, что ночная прохлада может повредить его голосу; изъяснялись они в самой почтительной форме и ежеминутно повторяли, почти выкрикивали слово "принц". Шествие тронулось. Фабрицио насчитал на улице более пятидесяти факельщиков. Было около часу ночи. В домах все бросились к окнам: процессия имела довольно торжественный вид. "А я-то боялся, что граф М*** пустит в ход кинжалы,- думал Фабрицио.- Он же ограничился тем, что высмеял меня. Никак не думал, что в нем столько тонкости. Неужели он всерьез вообразил, что имеет дело с принцем? Если он узнает, что я только Фабрицио дель Донго, не миновать мне ударов стилетом!"

Пятьдесят факелоносцев и двадцать вооруженных buli довольно долго простояли под окнами Фаусты, а затем двинулись парадным шествием по городу, останавливаясь перед самыми красивыми дворцами. Мажордомы, шагавшие по обе стороны портшеза, время от времени громогласно спрашивали, не угодно ли его высочеству дать какое-либо приказание. Фабрицио отнюдь не потерял головы; при свете факелов он заметил, что Лодовико со своими людьми следует за процессией. Фабрицио думал: "У Лодовико только восемь или десять человек, он пока не решается напасть". Выглядывая из портшеза, Фабрицио видел, что исполнители скверного фарса вооружены до зубов. Он с деланной шутливостью отвечал мажордомам, приставленным к нему для услуг. Триумфальное шествие длилось уже больше двух часов, когда Фабрицио заметил, что процессия поворачивает к той улице, где находится дворец Сансеверина.

Когда подошли к углу этой улицы, Фабрицио распахнул дверцу, устроенную в портшезе спереди, перепрыгнув через рукоятку, свалил ударом кинжала одного из скороходов, осветившего его факелом, и сам получил в плечо удар кинжалом; второй скороход опалил ему факелом бороду, но он уже добежал до Лодовико и крикнул:

- Бей их! Бей всякого, кто с факелом!

Лодовико, орудуя шпагой, освобождает его от двух упорных преследователей. Фабрицио подбегает к дворцу Сансеверина; любопытный привратник, открыв дверцу высотою в три фута, проделанную в большой двери, смотрит из нее, дивясь множеству факелов. Фабрицио вскакивает в эту миниатюрную дверцу, запирает ее изнутри, мчится в сад и выбегает через калитку на пустынную улицу. Через час он уже был за городом, на рассвете перешел границу герцогства Моденского и очутился в безопасности. Вечером он приехал в Болонью. "Вот так приключение! - думал он.- Мне не удалось даже поговорить с моей красавицей!" Он поспешил написать графу и герцогине письма с извинениями,- очень осторожные письма, которые говорили лишь о том, что происходило в его сердце, и ничего не могли выдать врагам. "Я был влюблен в любовь,- писал он герцогине,- и сделал все возможное, чтобы изведать ее! Но, очевидно, природа отказала мне в способности любить и предаваться грусти. Я не могу подняться выше вульгарного наслаждения"... и так далее.

Нельзя и вообразить себе, сколько шуму наделало в Парме это приключение. Тайна возбуждала любопытство. Множество людей видело факелы и портшез. Но кого похитили? Кому выказывали такую подчеркнутую почтительность? Наутро все важные особы города были налицо!

Мелкий люд, проживавший на той улице, по которой убежал пленник, утверждал, что кто-то видел на ней труп; но когда уже совсем рассвело и горожане осмелились выйти из дому, единственными следами сражения были пятна крови на мостовой. Днем на этой улице побывало больше двадцати тысяч любопытных. Итальянские города привыкли к диковинным зрелищам, но они всегда знают, что и как произошло, а в данном случае Парму возмущало то, что даже месяц спустя, когда прогулка с факелами перестала быть единственным предметом толков, никто благодаря осторожности графа Моски не мог угадать имени соперника, желавшего отбить Фаусту у графа М***. А этот ревнивый и мстительный любовник бежал из города в самом начале прогулки. Фаусту, по приказу графа Моски, заключили в крепость. Герцогиня немало смеялась над этой маленькой несправедливостью, к которой вынужден был прибегнуть граф, чтобы пресечь любопытство принца; иначе в конце концов всплыло бы имя Фабрицио.

В Парме жил в это время какой-то ученый, приехавший с севера писать историю средневековья; он разыскивал в библиотеках старинные рукописи, и граф выдал ему для этого все необходимые разрешения. Но этот ученый, человек еще очень молодой, отличался большой раздражительностью; он воображал, например, что в Парме все смеются над ним. Правда, уличные мальчишки иной раз бегали за ним, дивясь его длиннейшей ярко-рыжей гриве, горделиво отпущенной до плеч. Ученый этот считал также, что в гостинице с него за все запрашивают втридорога и, расплачиваясь за какую-нибудь безделицу, всегда справлялся о ее цене в "Путешествии госпожи Старк"*, вышедшем уже двадцатым изданием, так как благоразумные англичане узнают из этой книги цену индейки, яблока, стакана молока и т. д.

* ("Путешествие госпожи Старк" - так Стендаль называет книгу английской путешественницы Мериен Старк "Письма из Италии 1792-1798 гг." (1800).)

В тот самый день, когда Фабрицио против воли совершил прогулку в портшезе, историк с рыжей гривой за ужином в своей гостинице яростно разгневался на cameriere*, заломившего с него два су за довольно плохой персик, и выхватил два маленьких карманных пистолета. Его арестовали: носить при себе маленькие пистолеты - большое преступление.

* (Лакей, официант (итал.).)

Гневливый ученый был долговяз и худ, и вот на следующее утро графу Моске пришла идея выдать его принцу за того самого смельчака, который вознамерился отбить Фаусту у графа М *** и за это стал жертвой мистификации. Ношение карманных пистолетов карается в Парме тремя годами каторги, но эта кара никогда не применяется. Две недели ученый провел в тюрьме, куда допускали к нему только адвоката, страшно запугавшего его жестокими законами, которыми трусость власть имущих борется против тайного ношения оружия, а затем явился к нему второй адвокат и рассказал о прогулке, к которой граф М*** принудил своего неизвестного соперника. Полиция не хотела признаться принцу, что она бессильна раскрыть имя этого соперника.

- Сознайтесь, что вы ухаживали за Фаустой, что пятьдесят разбойников похитили вас, когда вы пели романс под ее окном, и больше часа носили вас по городу в портшезе, но обращались с вами весьма учтиво. В таком признании нет ничего для вас унизительного. Скажите только слово. Сказав его, вы выведете полицию из затруднительного положения, и вас немедленно посадят в почтовую карету, довезут до границы и пожелают вам счастливого пути.

Ученый противился целый месяц; два - три раза принц хотел было приказать доставить его в министерство внутренних дел и лично присутствовать при допросе. Когда принц перестал и думать о нем, историк, соскучившись в тюрьме, решил во всем признаться, после чего и был отвезен на границу, а принц сохранил твердое убеждение, что у соперника графа М*** на голове целая копна рыжих волос.

Фабрицио, укрывшийся в Болонье вместе с верным Лодовико, пустил в ход все способы разыскать графа М*** и через три дня после своей нашумевшей прогулки узнал, что он тоже прячется в горной деревне близ дороги во Флоренцию и что при нем находятся только трое из его buli. На следующий же день, когда граф возвращался с прогулки, его схватили восемь всадников в масках, назвавшие себя сбирами пармской полиции. Ему завязали глаза, отвезли его дальше на два лье в горы, доставили в гостиницу, где он нашел самый почтительный прием и весьма обильный ужин. За столом ему подавали лучшие итальянские и испанские вина.

- Я задержан как государственый преступник? - спросил граф.

- Вовсе нет,- очень вежливо ответил Лодовико, не снимая маски.- Вы оскорбили простого смертного, заставив его совершить прогулку в портшезе. Он желает завтра утром драться с вами на дуэли. Если вы убьете его, в вашем распоряжении будут две быстрые лошади, деньги и подстава, приготовленная на дороге в Геную.

- А как фамилия этого забияки? - спросил разгневанный граф.

- Его фамилия - Бомбаче. Выбор оружия предоставляется вам. Секундантами будут хорошие, вполне честные люди; но вы или ваш противник должны умереть.

- Да ведь это - убийство! - испуганно воскликнул граф М***.

- Боже сохрани! Это только поединок не на жизнь, а на смерть с тем самым молодым человеком, которого вы заставили прогуляться ночью по улицам Пармы. Он будет обесчещен до конца своих дней, если вы останетесь живы. Один из вас лишний на земле, поэтому постарайтесь убить его. У вас будут шпаги, пистолеты, сабли - словом, всякое оружие, какое удалось раздобыть за несколько часов,- ведь надо спешить: в Болонье полиция очень проворна, в чем вы, вероятно, убедились. Нельзя допустить, чтобы она успела помешать дуэли, необходимой для чести молодого человека, которого вы обратили в посмешище.

- Но ведь этот молодой человек - наследный принц...

- Он простой смертный, как и вы, и даже далеко не так богат, как вы, но он требует поединка не на жизнь, а на смерть и заставит вас драться, помните это.

- Я ничего на свете не боюсь! - воскликнул граф М***.

- Прекрасно. Ваш противник будет этому очень рад,- ответил Лодовико.- Будьте готовы завтра, ранним утром, защищать свою жизнь от человека, имеющего полное основание гневаться на вас,- он не даст вам пощады. Повторяю: выбор оружия предоставляется вам. Напишите завещание.

Около шести часов утра графу М*** подали завтрак, затем отперли дверь комнаты, в которой его стерегли, и предложили ему выйти во двор деревенской гостиницы, окруженный живой изгородью и довольно высоким забором; ворота были крепко-накрепко заперты.

В одном конце двора был поставлен стол; графу предложили подойти к нему, и там он увидел несколько бутылок вина и водки, два пистолета, две шпаги, две сабли, бумагу и чернила; из окон гостиницы, выходивших во двор, смотрело человек двадцать крестьян. Граф жалобно крикнул им:

- Спасите! Меня хотят убить! Спасите!

- Вы обманываетесь или же хотите обмануть других! - отозвался Фабрицио, стоявший в другом конце двора, тоже возле стола с оружием. Он снял с себя сюртук; лицо его было закрыто проволочной маской, какие употребляются в фехтовальных залах.

- Прошу вас,- добавил Фабрицио,- надеть проволочную маску - она лежит возле вас на столе,- а затем подойти ко мне ближе со шпагой или пистолетами. Выбор оружия, как уже было сказано вчера, предоставляется вам.

Граф М*** стал выдвигать бесконечные возражения и, видимо, совсем не склонен был драться. Фабрицио же опасался появления полиции, хотя они находились в горах и до Болоньи было не меньше пяти лье. Наконец ему удалось самыми жестокими оскорблениями разозлить графа; тот схватил шпагу и двинулся на Фабрицио. Поединок начался довольно вяло.

Через несколько минут дуэль была прервана страшным шумом. Герой наш прекрасно понимал, что эта затея может до конца его дней служить основанием Для укоров или клеветнических обвинений. Он послал "Лодовико в деревню собрать свидетелей. Лодовико дал денег пришлым дровосекам, работавшим в соседнем лесу. Они прибежали гурьбой, с громкими криками, вообразив, что человек, заплативший им, нанял их, чтобы убить своего врага. Когда они явились в гостиницу, Лодовико попросил их смотреть во все глаза, не пользуется ли в поединке тот или другой противник вероломными приемами и недозволенными преимуществами.

Дуэль, прерванная угрожающими воплями этих свидетелей, долго не возобновлялась. Фабрицио вновь задел самолюбие графа.

- Граф,- крикнул он,- наглецу следует быть храбрым! Я понимаю, что вам это трудно, вы предпочитали действовать через наемных храбрецов.

Граф опять оскорбился и принялся кричать, что он долго посещал в Неаполе фехтовальный зал знаменитого Баттиетини и сумеет наказать Фабрицио за дерзость. Распалившись гневом, он наконец довольно решительно напал на противника, что не помешало Фабрицио нанести ему шпагой весьма удачный удар в грудь, приковавший графа к постели на несколько месяцев. Лодовико, оказывая раненому первую помощь, сказал ему на ухо:

- Если донесете в полицию о поединке, я велю заколоть вас в постели.

Фабрицио бежал во Флоренцию; в Болонье он скрывался от всех и поэтому только во Флоренции получил укоризненные письма герцогини. Она не могла простить ему, что, проникнув в ее дом на концерт, он даже не попытался поговорить с нею. Фабрицио привели в восторг письма графа Моски, исполненные искренней дружбы и самых благородных чувств. Он догадался, что граф писал в Болонью для того, чтобы отстранить подозрения, которые могли пасть на него в связи с дуэлью. Полиция проявила удивительное беспристрастие: она установила, что два иностранца дрались на шпагах; известен только один из них - раненый (граф М***); поединок происходил на глазах более чем тридцати крестьян, среди которых к концу его оказался деревенский священник, тщетно пытавшийся разнять дуэлянтов. Так как имя Джузеппе Бос-си не было упомянуто, Фабрицио через два месяца после дуэли осмелился вернуться в Болонью, окончательно убежденный, что по воле судьбы он никогда не узнает глубокой и возвышенной любви. Он с удовольствием пространно изложил это герцогине. Долгое одиночество прискучило ему, он жаждал возвращения тех милых вечеров, которые проводил в беседах с графом и своей теткой. Расставшись с ними, он лишился и радостей дружеского общества.

"Мне доставила столько неприятностей попытка изведать любовь и вся история с Фаустой,- писал он герцогине,- что если б эта капризница все еще была ко мне благосклонна, я не сделал бы и двадцати лье, чтобы потребовать от нее исполнения обещанного; напрасно ты боишься, что я последую за нею в Париж, где она, говорят, дебютирует с бешеным успехом. По я проехал бы сколько угодно лье, чтобы провести хоть один вечер с тобою и с графом, таким хорошим и добрым другом".

предыдущая главасодержаниеследующая глава





© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2013-2017
При копировании материалов просим ставить активную ссылку на страницу источник:
http://henri-beyle.ru/ 'Henri-Beyle.ru: Стендаль (Мари-Анри Бейль)'

Рейтинг@Mail.ru