БИБЛИОТЕКА
БИОГРАФИЯ
ПРОИЗВЕДЕНИЯ
ССЫЛКИ
О САЙТЕ





предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава четырнадцатая

Пока Фабрицио занят был поисками любви в деревне около Пармы, главный фискал Расси, не подозревая об этом близком соседстве, продолжал вести следствие по его делу так, как если бы Фабрицио был либералом: он якобы не мог разыскать свидетелей защиты, а на самом деле запугал их; и наконец в результате почти годовой весьма искусной его работы, месяца через два после возвращения Фабрицио в Болонью, как-то в пятницу, маркиза Раверси, опьяненная радостью, публично заявила в своей гостиной, что час тому назад молодому я ель Донго вынесли приговор, который завтра будет представлен принцу для подписи и утверждения. Несколько минут спустя герцогине уже стали известны слова ее недруга.

"Очевидно, графу очень плохо служат его агенты,- подумала она.- Еще сегодня утром он утверждал, что приговор будет вынесен не раньше, чем через неделю. Может быть, он не прочь держать подальше от Пармы моего юного главного викария? Но,- добавила она, напевая,- он еще вернется к нам и когда-нибудь будет нашим архиепископом".

Герцогиня позвонила.

- Соберите в приемной всех слуг, даже поваров,- сказала она камердинеру.- Сходите к коменданту города, получите разрешение нанять четверку почтовых лошадей и смотрите, чтобы через полчаса эти лошади были запряжены в мое ландо.

Все горничные принялись укладывать сундуки и баулы, а герцогиня поспешно переоделась в дорожное платье, но ни о чем не известила графа: мысль немного посмеяться над ним переполняла ее радостью.

- Друзья мои,- сказала она собравшимся слугам,- я узнала, что мой бедный племянник скоро будет заочно осужден за то, что имел смелость защищать свою жизнь от бесноватого: Джилетти хотел убить его. Вы все знаете, что у Фабрицио на редкость мягкий и спокойный нрав. Я справедливо возмущена таким жестоким оскорблением и уезжаю во Флоренцию. Каждый из вас будет по-прежнему получать жалованье в течение десяти лет. Если вы окажетесь в нужде, напишите мне. До тех пор, пока у меня будет хоть один цехин, я поделюсь с вами.

Герцогиня говорила то, что действительно думала, и при последних ее словах слуги залились слезами; у нее самой глаза были влажны; она добавила взволнованным голосом:

- Молитесь богу за меня и за монсиньора Фабрицио дель Донго, главного викария нашей епархии: завтра его приговорят к каторжным работам или же к смертной казни - это все-таки менее глупо.

Плач усилился и мало-помалу перешел в почти мятежные крики; герцогиня села в карету и приказала везти себя во дворец принца. Несмотря на неурочный час, она попросила аудиенцию через дежурного адъютанта, генерала Фонтану. Адъютант был глубоко поражен, увидев, что она явилась не в придворном наряде. Принц ожидал этой просьбы об аудиенции и не без удовольствия предвкушал ее. "Сейчас увидим, как польются слезы из прекрасных глаз,- сказал он про себя, потирая руки.- Она явилась просить о помиловании. Наконец-то эта гордая красавица готова унизиться. Она была просто невыносима - всегда такой независимый вид! И при малейшей обиде ее выразительные глаза как будто говорили мне: "В Неаполе или Милане было бы куда приятнее жить, чем в вашей маленькой Парме". Но хоть я и не властитель Неаполя или Милана, а пришлось наконец этой знатной даме просить меня о том, что зависит только от моей воли и чего она жаждет добиться. Я всегда думал, что с появлением у нас ее племянника мне удастся подрезать ей крылышки".

Улыбаясь этим мыслям и строя приятные предположения, принц прохаживался по кабинету, а генерал Фонтана стоял у дверей навытяжку, точно солдат на смотру. Видя, как блестят у принца глаза, и вспоминая о дорожном костюме герцогини, он решил, что рушится монархия. Изумление его стало беспредельным, когда принц сказал ему:

- Попросите герцогиню подождать четверть часа.

Генерал-адъютант сделал поворот кругом, как солдат на параде. Принц опять улыбнулся. "Для Фонтаны непривычно,- подумал он,- что эта гордая особа должна ждать в приемной. Его удивленное лицо, когда он скажет: "Подождите четверть часа",- прекрасно подготовит переход к трогательным слезам, которые скоро польются в моем кабинете". Эти четверть часа были сладостны для принца: он расхаживал по кабинету твердым и ровным шагом, он царствовал. "Нельзя позволить себе ни одного сколько-нибудь неуместного слова. Каковы бы ни были мои чувства по отношению к герцогине, я должен помнить, что это одна из самых "знатных дам моего двора. Интересно, как Людовик XIV говорил с принцессами, своими дочерьми, когда бывал недоволен ими?" И взгляд принца остановился на портрете великого короля.

Забавнее всего, что принц совсем не задавался вопросом, помилует ли он Фабрицио и в чем выразится это помилование. Наконец минут через двадцать верный Фонтана снова появился у дверей, но не произнес ни слова.

- Герцогиня Сансеверина может войти! - крикнул принц театральным тоном.

"Сейчас начнутся слезы",- подумал он и, словно готовясь к такому зрелищу, вынул носовой платок.

Никогда еще герцогиня не была так воздушна и так хороша, ей нельзя было дать и двадцати пяти лет. Видя, как она идет быстрой и легкой поступью, едва касаясь ковра, бедняга адъютант чуть не лишился рассудка.

- Очень прошу, ваше высочество, извинить меня,- весело и непринужденно сказала она,- я позволила себе явиться к вам в костюме, не совсем подобающем для этого, но вы, ваше высочество, приучили меня к вашей благосклонной снисходительности, и я надеюсь, что вы и сейчас не откажете в ней.

Герцогиня проговорила это довольно медленно, желая насладиться упоительным зрелищем: лицо принца выразило величайшее удивление, а поворот головы и положение рук все еще были преисполнены важности. Принц стоял, словно громом пораженный, и время от времени испуганно выкрикивал фальцетом:

- Как? Как?

Герцогиня же, закончив свои извинения, помолчала, словно выжидая из почтительности, когда принц подыщет ответ, а затем добавила:

- Надеюсь, что вы, ваше высочество, соблаговолите простить мне мой неподобающий костюм.

Но когда она произносила эти слова, ее насмешливые глаза горели так ярко, что принц не мог выдержать их блеска и вперил взгляд в потолок, что было у него самым верным признаком крайнего смущения.

- Как? Как? - воскликнул он еще раз, а затем ему посчастливилось придумать следующую фразу:

- Садитесь же, герцогиня, прошу вас!

Он сам довольно любезно пододвинул для нее кресло; герцогиня не осталась равнодушной к такой учтивости и умерила огонь негодования в своих глазах.

- Как? Как? - повторил принц, беспокойно двигаясь в кресле, как будто проверяя его прочность.

- Я сейчас уезжаю. Хочу воспользоваться ночной прохладой для путешествия на почтовых,- заговорила герцогиня.- А так как мое отсутствие может оказаться довольно длительным, я не хотела покинуть владения вашего высочества, не выразив признательности за то благоволение, которое вы выказывали мне в течение пяти лет.

Только тут принц наконец понял и побледнел: в целом мире не нашлось бы человека, который страдал бы сильнее его, когда обманывался в своем предвидении; затем он принял величественную позу, вполне достойную портрета Людовика XIV, висевшего у него перед глазами.

"В добрый час,- сказала про себя герцогиня.- Вспомнил, что он мужчина!"

- А что за причина вашего внезапного отъезда? - спросил принц довольно твердым тоном.

- У меня уже давно было такое намерение, а ускорить отъезд заставило меня ничтожное оскорбление, нанесенное монсиньору дель Донго: завтра его приговорят к смертной казни или к каторжным работам.

- И в какой же город вы направляетесь?

- Думаю поехать в Неаполь. И, вставая, она добавила:

- Мне остается лишь проститься с вашим высочеством и почтительно поблагодарить вас за ваши прежние милости.

В свою очередь, она сказала это весьма твердым тоном и направилась к двери. Принц понял, что через две секунды все будет кончено: если отъезд получит огласку, примирение невозможно; герцогиня не из тех женщин, которые отступают от своих решений. Он побежал за ней.

- Но вы же прекрасно знаете, герцогиня,- сказал он, взяв ее за руку,- что я всегда любил вас, как друг, и лишь от вас зависело дать этому чувству другое название. Совершено убийство, этого нельзя отрицать. Я доверил следствие по этому делу лучшим моим судьям...

При этих словах герцогиня выпрямилась во весь рост, всякая видимость почтительности и даже учтивости мгновенно исчезла: перед принцем стояла оскорбленная женщина, и было ясно, что эта оскорбленная женщина убеждена в его нечестности. Она заговорила с гневным и даже презрительным выражением, отчеканивая каждое слово:

- Я навсегда покидаю владения вашего высочества, чтобы никогда больше не слышать о фискале Расси и других подлых убийцах, приговоривших к смертной казни моего племянника и столько других людей. Если вы, ваше высочество, не хотите, чтобы я вспоминала с чувством горечи о последних минутах, проведенных мною близ государя, столь любезного и проницательного, когда его не обманывают, покорнейше прошу вас не напоминать мне об этих подлых судьях, продающихся за тысячу экю или за орден.

От этих слов, исполненных достоинства и, главное, искренности, принц затрепетал; на мгновение он испугался, что его достоинство будет унижено еще более прямым обвинением, но в общем он испытывал ощущение скорее приятное; он любовался герцогиней: весь ее облик дышал в эту минуту величавой красотой. "Боже мой! Как хороша!-думал принц.- Надо кое-что и прощать столь необыкновенной женщине, другой такой, пожалуй, не найти во всей Италии. Ну что же, поведем тонкую политику, и, может быть, она станет со временем моей любовницей. Какая разница между таким созданием и этой куклой, маркизой Бальби, которая к тому же крадет ежегодно у моих бедных подданных по меньшей мере триста тысяч франков! Но не ослышался ли я? - вдруг вспомнил он.- Кажется, она сказала: "Присудили к смертной казни моего племянника и столько других людей"?" Чувство гнева вновь взяло верх, и принц заговорил уже высокомерным тоном августейшей особы:

- А что же надо сделать, сударыня, чтобы вы остались?

- То, на что вы не способны,-ответила герцогиня с оттенком горькой иронии и самого откровенного презрения.

Принц был вне себя, но долголетний опыт в ремесле самодержца помог ему подавить злобу. "Надо овладеть этой женщиной,- подумал он,- это мой долг перед самим собою, а потом уничтожить ее презрением... Если она выйдет сейчас из моего кабинета, я никогда больше ее не увижу".

Но в эту минуту он был пьян ярой ненавистью и не мог найти слов, которые соответствовали бы его достоинству и вместе с тем удержали бы герцогиню от намерения сейчас же покинуть его двор. "Нельзя,- думал он,- ни повторять попытку дважды, ни делать ее смешной". Он встал перед дверью, загородив дорогу герцогине. В это время он услышал, что кто-то тихонько стучится в дверь.

- Какой еще там болван,- закричал он во весь голос,- какой еще болван явился надоедать мне!

Показалось бледное, испуганное лицо несчастного генерала Фонтаны; замирая от страха, он еле выговорил:

- Его превосходительство граф Моска испрашивает чести быть принятым вашим высочеством.

- Впустить! - крикнул принц и, когда Моска вошел и поклонился, сказал ему:

- Ну вот, не угодно ли! Герцогиня Сансеверина желает сию же минуту уехать из Пармы и поселиться в Неаполе и к тому же говорит мне дерзости.

- Что? - воскликнул Моска, весь побледнев.

- Как! Вы не знали о ее намерении?

- Не слышал ни слова! Я расстался с герцогиней в шесть часов вечера, она была весела и довольна.

Ответ этот произвел на принца потрясающее впечатление. Прежде всего он пристально посмотрел на графа и по выражению его все более бледневшего лица понял, что Моска говорит правду и отнюдь не является пособником герцогини в ее дерзком плане. "В таком случае,- подумал принц,- я потеряю ее навсегда. Наслаждение и месть ускользнут от меня одновременно. В Неаполе она со своим племянником Фабрицио будет сочинять эпиграммы о большом гневе маленького властителя Пармы". Он взглянул на герцогиню; сердце ее переполняли гнев и величайшее презрение, глаза были устремлены в эту минуту на графа Моску, а красивые, тонко очерченные губы выражали горькое разочарование. Все ее лицо говорило: "Низкий царедворец!" "Итак,- думал принц, внимательно всматриваясь в нее,- потеряно и это средство вернуть ее в мое государство. Через минуту, если только она выйдет из кабинета, она будет для меня потеряна. Да еще бог весть что она там порасскажет в Неаполе о моих судьях... А при ее уме и дивной силе убеждения, которой одарило ее небо, ей все поверят. Из-за нее я прослыву смешным тираном, который вскакивает по ночам и смотрит, нет ли под кроватью злоумышленников..." Применив ловкий маневр,- как будто расхаживая в волнении по кабинету, чтобы успокоиться,- принц снова очутился перед дверью; в трех шагах от него, справа, стоял граф, бледный, подавленный, и дрожал так сильно, что вынужден был опереться на спинку кресла, в котором герцогиня сидела в начале аудиенции,- в порыве гнева принц далеко отшвырнул его. Граф был влюблен. "Если герцогиня уедет,- думал он,- я последую за нею. Но пожелает ли она видеть меня? Вот в чем вопрос".

'Я потеряю ее навсегда'
'Я потеряю ее навсегда'

Слева от принца стояла герцогиня и, скрестив на груди руки, смотрела на него с восхитительной дерзостью; восковая бледность сменила яркие краски, только что оживлявшие ее прекрасное лицо.

В противоположность обоим посетителям принц был красен и вид имел встревоженный; левой рукой он нервно теребил орденский крест на широкой ленте через плечо, которую он всегда носил под фраком, а правой поглаживал подбородок.

- Что делать? - спросил он графа почти бессознательно, по привычке во всем советоваться с ним.

- Право, не знаю, ваше высочество,- ответил граф с таким видом, как будто он вот-вот испустит последний вздох.

Он выговорил эти слова с трудом и таким упавшим голосом, что гордость принца, претерпевшая столько унижений за время аудиенции, впервые получила удовлетворение. Эта скромная радость подсказала ему реплику, спасительную для его самолюбия.

- Ну что ж, оказывается, из нас троих я самый благоразумный. Я охотно готов позабыть и о своем сане и буду говорить, как друг.- Он добавил с милостивой улыбкой, искусно подражая благосклонной снисходительности счастливых времен Людовика XIV: - Я буду говорить, как друг со своими друзьями. Герцогиня, что нужно сделать, чтобы вы позабыли о своем опрометчивом решении?

- Откровенно говоря, я и сама не знаю,- с глубоким вздохом ответила герцогиня. - Не знаю. Парма внушает мне отвращение.

В этих словах не было намерения уязвить, чувствовалось, что сама искренность говорит ее устами.

Граф резко повернулся к ней: душа придворного пришла в смятение; затем он обратил на принца умоляющий взгляд. С большим достоинством и хладнокровием принц выдержал паузу, а затем сказал графу:

- Я вижу, что ваша очаровательная подруга совершенно потеряла голову, это вполне понятно: она обожает своего племянника. - Повернувшись к герцогине, он поглядел на нее с галантной улыбкой и добавил в шутливом тоне, как будто цитировал тираду из комедии: - Что нужно сделать, чтобы эти прекрасные глаза улыбнулись?

Герцогиня тем временем успела пораздумать; раздельно и внушительно, как будто диктуя ультиматум, она произнесла:

- Ваше высочество, вы должны написать мне милостивое письмо, какие вы так хорошо умеете писать, заявить в нем, что вы нисколько не убеждены в виновности Фабрицио дель Донго, первого главного викария архиепископа Пармского, и поэтому не подпишете приговора, когда его представят вам на утверждение, и что это несправедливое судебное дело не будет иметь никаких последствий.

- Что! Несправедливое? - воскликнул принц, покраснев до корней волос, и вновь запылал гневом.

- Это еще не все,- сказала герцогиня с гордостью, достойной римлянки.- Сегодня же вечером,- а сейчас уже четверть двенадцатого,- добавила она, взглянув на часы,- сегодня же вечером вы, ваше высочество, прикажете сообщить маркизе Раверси, что вы советуете ей уехать в деревню отдохнуть от утомительных хлопот по небезызвестному ей процессу, о котором она сегодня говорила в своей гостиной в начале вечера.

Принц в ярости расхаживал по кабинету.

- Где это видано? - воскликнул он. - Что за женщина! Она непочтительна со мной!

Герцогиня ответила с совершенной непринужденностью:

- Ваше высочество, никогда в жизни мне даже в голову не пришло бы оскорбить вас непочтительностью. Вы, ваше высочество, только что соблаговолили заметить, что говорите, как друг со своими друзьями. Я, впрочем, не имею ни малейшего желания остаться в Парме,- добавила она, глядя на графа с глубоким презрением.

Взгляд этот заставил принца согласиться; до той минуты он все еще колебался, хотя словами своими как будто связал себя,- слова для него мало значили.

Затем они обменялись еще несколькими фразами, и наконец граф Моска получил повеление написать милостивое письмо, которого требовала герцогиня. Он опустил слова "это несправедливое судебное дело не будет иметь никаких последствий". "Достаточно того,- подумал граф,- что принц обещает не утверждать приговора".

Поставив свою подпись, принц взглядом поблагодарил его.

Граф совершил большую ошибку: принц был утомлен и подписал бы в эту минуту любое обязательство. Он находил, что прекрасно выпутался из неприятного положения, да и во всей этой истории важнее всего была для него одна мысль: "Если герцогиня уедет, через неделю при моем дворе будет смертельная скука". Граф заметил, что его повелитель изменил дату и пометил письмо завтрашним днем. Он взглянул на часы: стрелка приближалась к полуночи. Министр решил, что дата исправлена лишь из педантического стремления к точности, подобающей хорошему правителю. Что касается изгнания маркизы Раверси, оно не встретило никаких возражений: принц с особым удовольствием отправлял людей в изгнание.

- Генерал Фонтана! - крикнул он, отворяя дверь. Генерал явился; на лице его было такое забавное изумление и любопытство, что граф и герцогиня обменялись веселым взглядом, и этот взгляд примирил их.

- Генерал Фонтана,- сказал принц,- садитесь в мою карету, которая ждет под колоннадой, поезжайте к маркизе Раверси; прикажите доложить о себе; если она уже в постели, добавьте, что вы явились от моего имени, войдите к ней в спальню и скажите ей так (именно так, а не иначе): "Маркиза Раверси, его высочество повелевает вам завтра, до восьми часов утра, выехать в ваше поместье Веллейя. Его высочество уведомит вас, когда вам можно будет вернуться в Парму".

Принц заглянул в глаза герцогине, но вместо того, чтобы поблагодарить его, как он ожидал, она сделала весьма почтительный реверанс и быстро вышла.

- Что за женщина! - воскликнул принц, повернувшись к графу.

Граф, радуясь изгнанию маркизы Раверси, облегчавшему все его действия в качестве главы министерства, добрых полчаса беседовал с принцем; как искусный царедворец, он сумел утешить монаршее самолюбие и откланялся, лишь когда убедил принца, что в собрании анекдотов из жизни Людовика XIV не найдется страницы прекраснее той, которую принц подготовил сегодня для своих будущих историков.

Возвратившись домой, герцогиня заперлась у себя, приказав не принимать никого, даже графа. Ей хотелось побыть одной и поразмыслить над недавней сценой. Она действовала наудачу, желая лишь потешить свою гордость, но к какому бы решению ее ни привел этот шаг, она выполнила бы его с твердостью. Даже и теперь, когда к ней вернулось хладнокровие, она вовсе не упрекала себя и нисколько не раскаивалась,- таков уж был ее характер; благодаря ему она и в тридцать шесть лет оставалась самой обаятельной женщиной при дворе.

Она стала обдумывать, какие удовольствия может доставить ей Парма, словно вернулась из долгого путешествия: с девяти до одиннадцати часов вечера она была уверена, что навсегда покинет эту страну.

"Бедняжка граф!.. Какой забавный у него был вид, когда он в присутствии принца узнал, что я уезжаю... Право, он человек очень приятный и с редкостным сердцем. Он бросил бы все свои министерские посты и помчался бы вслед за мной... Но и то сказать: целых пять лет он не мог упрекнуть меня в малейшей неверности. А много ли женщин, обвенчанных перед алтарем, могли бы сказать то же самое своему господину и повелителю? Правда, мне вовсе и не хотелось его обманывать,- в нем нет ни важности, ни педантства, близ меня он всегда словно стыдится своего могущества... Какой он был смешной в присутствии своего властителя; будь он сейчас тут, я бы его расцеловала... Но ни за что на свете я не соглашусь развлекать отставного министра, лишившегося портфеля,- это болезнь, от которой излечивает только смерть и от которой умирают. Какое, верно, несчастье сделаться министром в молодые годы! Надо написать ему: пусть он твердо знает, что я об этом думаю, прежде чем поссориться с принцем. Но я позабыла о моих слугах. Добрые люди!.."

Герцогиня позвонила. Горничные еще укладывали сундуки; карета стояла у подъезда, и ее нагружали; все слуги, не занятые работой, окружили карету, у всех были слезы на глазах. Эти подробности герцогине сообщила Чекина, которая в важных случаях одна имела к ней доступ.

- Позови всех наверх,- сказала ей герцогиня. Через минуту она вышла в приемную.

- Мне обещали,- сказала она,- что приговор, вынесенный моему племяннику, не будет подписан государем (так говорят в Италии). Я откладываю свой отъезд. Посмотрим, хватит ли у моих врагов влияния, чтобы изменить это новое решение.

После краткого молчания слуги принялись кричать: "Да здравствует наша герцогиня!" - и неистово захлопали в ладоши. Герцогиня, уже удалившаяся в соседнюю комнату, снова появилась, как актриса, которая выходит на аплодисменты, и, грациозно поклонившись, сказала:

- Друзья мои, благодарю вас!

Скажи она в эту минуту только слово, все бросились бы ко дворцу на приступ. Герцогиня подала знак одному из своих форейторов, бывшему контрабандисту и человеку преданному. Он вышел вслед за нею.

- Оденься зажиточным крестьянином и как-нибудь выберись из города; найми седьолу и мчись в Болонью. Войди в город пешком через Флорентийскою заставу, как будто возвращаешься с прогулки. Разыщи в гостинице "Пеллегрино" Фабрицио и передай ему пакет, который принесет тебе сейчас Чекина. Фабрицио скрывается; в Болонье он живет под именем Джузеппе Босси; не выдай его по легкомыслию, не показывай вида, что знаешь его; мои враги, может быть, пустят шпиона по твоим следам. Фабрицио отошлет тебя сюда через несколько часов или через несколько дней; па обратном пути будь вдвое осторожнее, чтобы чем-нибудь не выдать его.

- Ага! Остерегаться людей маркизы Раверси? - воскликнул форейтор. - Пусть только сунутся. Если пожелаете, мы с ними живо расправимся.

- Сейчас не надо. Может быть, позднее... А без моего приказа не вздумайте выкинуть что-нибудь, если дорожите головой.

Герцогиня хотела послать Фабрицио копию записки принца; она не могла отказать себе в удовольствии позабавить его и решила добавить несколько слов о той сцене, которая завершилась этой запиской. Несколько слов превратились в письмо на десяти страницах. Наконец она приказала позвать форейтора.

- Из города тебе удастся выйти только часа в четыре утра, когда откроют ворота,- сказала она.

- Я рассчитываю выбраться через главную водосточную канаву, воды там до самого подбородка, но пройти можно.

- Нет,- возразила герцогиня.- Я не могу допустить, чтобы один из самых верных моих слуг схватил лихорадку. Знаешь ты кого-нибудь в доме монсиньора архиепископа?

- Младший кучер - мой приятель.

- Вот письмо к его преосвященству. Проберись незаметно к нему во дворец, попроси провести тебя к камердинеру. Только не надо будить монсиньора. Если он уже удалился в свою спальню, проведи ночь во дворце; обычно он встает на рассвете, и ты в четыре часа утра попроси, чтоб доложили о тебе; скажи, что ты пришел от меня, подойди под благословение к его преосвященству, отдай ему вот этот пакет, а от него возьми письма, которые он, возможно, отправит с тобой в Болонью.

Герцогиня переслала монсиньору подлинник записки принца и, поскольку записка касалась главного викария архиепископа, просила сохранить этот документ в архивах епархии, выразив надежду, что господа старшие викарии и каноники, коллеги ее племянника, пожелают ознакомиться с содержанием бумаги, разумеется, под условием соблюдения строжайшей тайны.

Письмо герцогини к монсиньору Ландриани было составлено в непринужденном тоне, что должно было очаровать этого доброго буржуа, зато подпись занимала целых три строки,- в конце ее дружеского послания стояло:

"Анджелина-Корнелия-Изотта.

Вальсерра дель Донго

герцогиня Сансеверина".

"Давно я не подписывалась так длинно, кажется, со дня свадьбы с покойным герцогом и нашего брачного контракта,- усмехаясь, сказала про себя герцогиня. - Но этим людям можно импонировать только такими побрякушками: в глазах буржуа смешное кажется прекрасным". Чтобы достойно закончить этот вечер, герцогиня уступила соблазну написать еще письмо бедняге графу и сообщила ему "для руководства в его отношениях с венценосцами", как она выразилась, что совершенно не чувствует себя способной развлекать опального министра. "Принц внушает вам страх; когда же вы лишитесь счастья лицезреть его, очевидно, мне придется внушать вам трепет". Она приказала немедленно отнести письмо графу.

Со своей стороны, принц уже в семь часов утра вызвал к себе графа Дзурлу, министра внутренних дел.

- Еще раз разошлите всем подеста*,- сказал он,- строжайшее предписание арестовать дворянина Фабрицио дель Донго. Нам сообщают, что он, возможно, дерзнет появиться в наших владениях. Беглец этот находится в настоящее время в Болонье и словно бросает вызов нашим судам; возьмите сбиров, которые его знают в лицо, и расставьте их: во-первых, в деревнях вдоль всей дороги из Болоньи в Парму, во-вторых, вокруг замка герцогини в Сакке и вокруг ее дома в Кастельнуово, а в-третьих, вокруг усадьбы графа Моски. Я знаю вашу высокую мудрость, граф, и надеюсь, что, несмотря на проницательность графа Моски, вы сумеете скрыть от него распоряжения вашего государя. Помните: Фабрицио дель Донго должен быть арестован - это моя воля.

* (Подеста - городской голова, высшее административное лицо в итальянских городах.)

Лишь только министр удалился, в кабинет через потайную дверь вошел главный фискал Расси, при каждом шаге раболепно кланяясь чуть не до земли. Физиономию этого подлеца следовало бы запечатлеть в красках,- она вполне соответствовала его гнусной роли: беспокойный взгляд бегающих, юрких глаз выдавал, что он не заблуждается относительно своей репутации, но губы его кривились дерзкой, самоуверенной усмешкой, показывавшей, что он умеет бороться с презрением.

Поскольку эта личность вскоре окажет довольно большое влияние на судьбу Фабрицио, надо посвятить ему несколько слов. Он был высокого роста, глаза имел красивые и весьма умные, но лицо его портили рябины от оспы. Что касается ума, то его было у Расси немало, и весьма тонкого; все признавали его знатоком юриспруденции, но в ней он больше всего блистал изворотливостью. В самом трудном судебном деле он мгновенно находил подкрепленный законами способ добиться как осуждения, так и оправдания обвиняемого; особенно славился он как мастер прокурорских уловок.

У этого человека, из-за которого принцу Пармскому могли бы позавидовать крупные державы, была только одна страсть: вести интимную беседу с вельможными особами и развлекать их шутовскими выходками. Для него безразлично было, смеется ли вельможа над его словами или над ним самим, или позволяет себе наглые остроты по адресу его жены, лишь бы высокопоставленная особа смеялась и удостаивала его фамильярного обращения. Иной раз принц, не зная, как еще унизить достоинство своего верховного судьи, угощал его пинками; если пинки были чувствительны, Расси принимался плакать. Но тяга к шутовству была в нем так сильна, что он ежедневно посещал гостиную министра, издевавшегося над ним, предпочитая ее своей собственной гостиной, где мог деспотически властвовать над черными судейскими мантиями всей страны. Расси создал себе совсем особое положение в том смысле, что самому дерзкому аристократу невозможно было его унизить; за оскорбления, преследовавшие его целый день, он мстил тем, что рассказывал о них принцу, пользуясь своей привилегией говорить ему все; правда, наградой за эти россказни нередко была крепкая оплеуха, но Расси на это нисколько не обижался. Общество верховного судьи развлекало принца даже в минуты самого дурного расположения духа,- он тогда для забавы оскорблял фискала. Как видите, Расси был почти безупречным царедворцем: ни чувства чести, ни обидчивости.

- Прежде всего блюсти тайну! - крикнул принц, не ответив на поклоны Расси и обращаясь с ним до крайности бесцеремонно, хотя обычно бывал весьма учтив со всеми. - Какой датой помечен приговор?

- Вчерашним числом, ваше высочество.

- Сколько судей подписало его?

- Все пятеро.

- А какое наказание?

- Двадцать лет заключения в крепости,- как вы мне повелели, ваше высочество.

- Смертная казнь вызвала бы у всех возмущение,- сказал принц, как будто разговаривая сам с собой. - Жаль! Надо бы проучить эту женщину. Но ведь он дель Донго, а это имя почитают в Парме из-за трех архиепископов дель Донго, чуть ли не наследовавших один другому. Так вы говорите,- на двадцать лет в крепость?

- Да, ваше высочество,- ответил Расси, сгибаясь в три погибели.- А предварительно - публичное изъявление раскаяния перед портретом вашего высочества и, кроме того, каждую пятницу и в канун больших праздников строгий пост: только хлеб и вода, ибо преступник известен своим нечестием. Это внесено в приговор, чтобы помешать в будущем его карьере.

- Пишите,- сказал принц: - "Его высочество, милостиво снизойдя к смиренному ходатайству маркизы дель Донго, матери преступника, и герцогини Сансеверина, его тетки, каковые указывают, что в момент совершения преступления их сын и племянник был еще очень молод годами, к тому же ослеплен безумной страстью к жене несчастного Джилетти, соизволил, невзирая на ужас, внушаемый ему таким злодеянием, уменьшить до двенадцати лет срок заключения в крепости, к которому был приговорен Фабрицио дель Донго". Дайте я подпишу.

Принц подписался, пометив указ вчерашним числом, и, отдавая его Расси, сказал:

- Ниже моей подписи добавьте: "Так как герцогиня Сансеверина, узнав о сем приговоре, вновь припала к стопам его высочества, принц соизволил разрешить преступнику еженедельно, по четвергам, часовую прогулку на площадке четырехугольной крепостной башни, в просторечии называемой башней Фар-незе". Подпишите,- сказал принц,- и помните: держать язык за зубами, какие бы толки вы ни услышали в городе! Скажите советнику Де Капитани, который предлагал только два года заключения в крепости и даже разглагольствовал в защиту этого нелепого предложения, что я советую ему перечитать законы и регламенты. Итак, извольте молчать. Прощайте.

Расси медленно отвесил три глубоких поклона, но принц даже не взглянул на него.

Это произошло в семь часов утра. Через несколько часов по городу и во всех кофейных распространилась весть об изгнании маркизы Раверси. Все наперебой говорили об этом великом событии. Опала маркизы прогнала из Пармы на некоторое время скуку - неумолимого врага маленьких городов и маленьких дворов. Генерал Фабио Конти, уже почитавший себя министром, несколько дней не выезжал из крепости, ссылаясь на подагру. Буржуа, а за ними и простой народ заключили, что принц, несомненно, решил сделать монсиньора дель Донго архиепископом Пармским. В кофейнях хитроумные политики даже утверждали, что нынешнему архиепископу, отцу Ландриани, велено подать в отставку под предлогом болезни, а в награду за это ему, видимо, назначат солидную пенсию из доходов от табачной монополии; такие слухи, дойдя до архиепископа, очень его встревожили, и на несколько дней его ревностные заботы о нашем герое значительно ослабели. Через два месяца эта важная новость появилась в парижских газетах с маленьким изменением: архиепископом собирались, оказывается, назначить "графа Моску, племянника герцогини Сансеверина".

Маркиза Раверси бесновалась в своем поместье Веллейя. Она не принадлежала к числу бесхарактерных женщин, которые мстят врагам лишь оскорбительными речами. Кавалер Рискара и трое других друзей сразу же после опалы маркизы явились по ее приказу к принцу просить дозволения навестить изгнанницу.

Принц принял просителей весьма милостиво, а их приезд в Веллейю был для маркизы великим утешением. К концу второй недели в ее замке уже было тридцать гостей - всё люди, чаявшие получить местечко при либеральном министерстве. Каждый вечер маркиза держала настоящий совет с наиболее осведомленными из своих приверженцев. Однажды она получила много писем из Пармы и Болоньи и вечером рано удалилась в опочивальню; любимая камеристка сначала привела к ней туда ее признанного любовника, графа Бальди, писаного красавца, но весьма незначительного молодого человека, а несколько позднее - его предшественника, кавалера Рискару, черномазого проныру с черной душой; начав свою карьеру репетитором по геометрии в дворянской коллегии Пармы, он теперь был уже государственным советником и кавалером многих орденов.

- У меня хорошая привычка,- сказала маркиза двум своим посетителям,- никогда не уничтожать никаких бумаг, и это оказалось весьма полезным. Вот девять писем, которые Сансеверина написала мне по разным поводам. Поезжайте в Геную, разыщите там среди галерных каторжников бывшего нотариуса - фамилия его, кажется, Бурати, как и великого венецианского поэта, или Дурати. Граф Бальди, садитесь за письменный стол и пишите под мою диктовку:

"Мне пришла в голову хорошая мысль, спешу поделиться ею с тобой. Я еду в свою хижину около Кастельнуово. Буду очень рада, если ты пожелаешь приехать туда и провести денек со мною; думается, в этом уже нет большой опасности: после всего, что произошло, тучи рассеиваются! Однако не приезжай сразу в Кастельнуово - остановись на дороге; тебя будет ждать один из моих слуг, все они безумно тебя любят. Для этого маленького путешествия сохрани, разумеется, фамилию Босси. Говорят, ты отрастил себе огромную бороду, как у самого настоящего капуцина, а в Парме тебя видели лишь в пристойном облике главного викария". Понял, Рискара?

- Прекрасно понял. Но поездка в Геную, по-моему, лишняя роскошь. Я знаю в Парме одного человека, который, правда, пока еще не на каторге, но, вероятно, скоро туда попадет. Он прекрасно подделает почерк Сансеверина.

При этих словах граф Бальди широко раскрыл свои прекрасные глаза: только сейчас он все понял.

- Но если ты знаком с этим достойным жителем Пармы, подающим такие блестящие надежды, то, очевидно, и он с тобой знаком. Сансеверина может подкупить его любовницу, его духовника, его друга. Нет, лучше отсрочить эту невинную шутку на несколько дней, чем подвергать себя какой-нибудь опасной случайности. Будьте паиньками, отправляйтесь через два часа, никому не показывайтесь в Генуе и поскорее возвращайтесь.

Кавалер Рискара засмеялся и выбежал из комнаты, шутовски подпрыгивая и гнусавя, как Пульчинелла*: "Пойдем укладываться". Он хотел оставить Бальди наедине с его дамой. Через пять дней Рискара доставил маркизе ее любимчика графа Бальди всего исцарапанного: для сокращения пути на шесть лье его заставили проехать через горы верхом на муле; он клялся, что ни за какие блага не поедет больше в далекое путешествие. Бальди передал маркизе три экземпляра того письма, которое она продиктовала ему, и еще с полдюжины писем, написанных тем же почерком и сочиненных Рискарой,- впоследствии они тоже могли пригодиться. В одном из этих писем очень забавно высмеивались ночные страхи, терзавшие принца, и плачевная худоба его любовницы, маркизы Бальби, которая своими костями в одну минуту могла продырявить подушку любого кресла. Можно было поклясться, что все эти письма написаны рукой герцогини Сансеверина.

* (Пульчинелла - традиционный персонаж итальянской комедии масок: слуга-плут.)

- Теперь мне достоверно известно,- сказала маркиза,- что друг ее сердца, Фабрицио, живет в Болонье или в окрестностях...

- Я совсем расхворался! - воскликнул граф Бальди, прерывая ее. - Ради бога, избавьте меня от второго путешествия или позвольте по крайней мере отдохнуть несколько дней и полечиться.

- Я сейчас заступлюсь за вас,- сказал Рискара и, встав с места, тихо сказал маркизе несколько слов.

- Ну хорошо,- ответила маркиза, улыбаясь.-

Успокойтесь, вы никуда не поедете,- сказала она Бальди и взглянула на него довольно презрительно.

- Благодарю! - воскликнул он, радуясь от всего сердца.

Действительно, Рискара один отправился в почтовой карете. Прожив в Болонье каких-нибудь два дня, он уже встретил Фабрицио, ехавшего в коляске с Мариеттой. "Черт побери! - сказал про себя Рискара. - Наш будущий архиепископ, очевидно, нисколько не стесняется. Надо довести об этом до сведения герцогини, то-то она обрадуется!" Рискара поехал вслед за Фабрицио и без труда узнал, где он живет; на следующее утро Фабрицио получил по почте письмо, изготовленное в Генуе,- оно показалось ему несколько коротким, но не вызвало никаких подозрений. Мысль увидеться с герцогиней и графом привела его в восторг, и, невзирая на все уговоры Лодовико, он нанял на почтовой станции лошадь и помчался галопом. Ему и в голову не приходило, что за ним на некотором расстоянии едет кавалер Рискара, который, прибыв на ближайшую к Кастельнуово станцию, в шести лье от Пармы, с удовольствием увидел большую толпу перед тюрьмой: туда только что привели нашего героя, так как на почтовой станции, где он менял лошадь, его опознали два отборных сбира, посланные графом Дзурлой.

Маленькие глазки кавалера Рискары загорелись; он с примерным усердием разведал все, что произошло в этой деревушке, и отправил гонца к маркизе Раверси. Затем пустился рыскать по улицам, как будто желал осмотреть весьма любопытную местную церковь и разыскать картину Пармиджанино*, якобы находившуюся где-то здесь, и встретил наконец подеста, поспешившего изъявить свое почтение государственному советнику. Рискара выразил удивление, что подеста, которому посчастливилось поймать заговорщика, не отправил его немедленно в Пармскую крепость.

* (Пармиджанино - прозвище пармского художника Франческо Маццуоли (1504-1540).)

- Можно опасаться,- добавил Рискара холодным гоном,- что жандармам придется столкнуться с целой шайкой его друзей: они позавчера искали этого злодея, чтобы помочь ему пробраться через владения его высочества; мятежников было человек двенадцать - пятнадцать, и все верхами.

- Intelligent! pauca!* - воскликнул подеста с лукавым видом.

* (Умный человек понимает с полуслова! (лат.))

предыдущая главасодержаниеследующая глава





© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2013-2017
При копировании материалов просим ставить активную ссылку на страницу источник:
http://henri-beyle.ru/ 'Henri-Beyle.ru: Стендаль (Мари-Анри Бейль)'

Рейтинг@Mail.ru