БИБЛИОТЕКА
БИОГРАФИЯ
ПРОИЗВЕДЕНИЯ
ССЫЛКИ
О САЙТЕ





предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава двадцать третья

Среди всеобщего неистовства лишь один архиепископ Ландриани оставался верен своему молодому другу и даже при дворе принцессы осмеливался напомнить, что по правилу правосудия следует оберегать слух свой от всякого предубеждения, дабы выслушать оправдания отсутствующего.

На следующий день после побега Фабрицио многие видные особы получили довольно плохой сонет, в котором этот побег воспевался как одно из блестящих деяний нашего века, а Фабрицио уподоблялся ангелу, достигшему земли на распростертых крыльях. А еще через день вся Парма твердила другой, дивный сонет. Он написан был в форме монолога, где Фабрицио, спускаясь по веревке, говорит о различных событиях своей жизни. Двумя великолепными стихами этот сонет возвысил его в общественном мнении: все знатоки сразу узнали стиль Ферраите Паллы.

Но мне сейчас необходим эпический стиль: где мне найти краски, чтобы живописать потоки негодования, вдруг затопившие все благонамеренные сердца, когда стала известна такая невероятная дерзость, как иллюминация в замке Сакка? Все громогласно возмущались герцогиней; даже подлинные либералы нашли, что это просто варварство с ее стороны: она повредила тем несчастным, которые сидели в тюрьмах как подозрительные, и совершенно напрасно озлобила сердце монарха. Граф Моска заявил, что прежним друзьям герцогини остается одно: забыть о ней. Дружный хор хулителей не умолкал, и какой-нибудь заезжий иностранец был бы изумлен непреклонностью общественного мнения. Но в этой стране, где умеют ценить радость мести, иллюминация и чудесный праздник, устроенный в парке более чем для шести тысяч крестьян, имели бурный успех. Все в Парме твердили, что герцогиня велела раздать своим крестьянам тысячу цехинов, и этим объясняли довольно суровый прием, оказанный тридцати жандармам, которых полиция, по своей глупости, послала в эту деревушку через сутки с лишним после пышного торжества и похмелья, последовавшего за ним. Жандармы, встреченные градом камней, обратились в бегство, двое из них свалились с седла и были брошены в По.

Что касается эпизода с водоемом во дворце Сансеверина, то он прошел почти незамеченным. Ночью затопило водой несколько улиц - одни больше, другие меньше,- а наутро можно было подумать, что это лужи от дождя. Лодовико предусмотрительно разбил стекло в одном из окон дворца, и происшествие приписали забравшимся ворам.

Обнаружили даже небольшую лестницу. Только граф Моска распознал во всем этом изобретательность своей подруги,

Фабрицио твердо решил при первой же возможности возвратиться в Парму; он послал с Лодовико длинное письмо архиепископу, а затем этот верный слуга сдал на почту в первой пьемонтской деревушке Саннадзаро, к западу от Павии, ответ почтенного прелата своему юному питомцу - пространное послание, написанное по-латыни. Мы добавим сейчас одну подробность, которая, как и многие другие, покажется, вероятно, излишней в тех странах, где уже не нужны подобные предосторожности. В письмах, предназначавшихся для Фабрицио дель Донго, имя его никогда не упоминалось; все они были адресованы Лодовико Сан-Микели в швейцарский город Локарно или пьемонтскую деревню Бельджирате. Конверт делали из грубой бумаги, кое-как запечатывали его сургучом, адрес писали неразборчивыми каракулями, иногда с добавлениями, достойными какой-нибудь кухарки; все письма были помечены Неаполем, а указанная дата на шесть дней опережала подлинную.

Из пьемонтской деревни Саннадзаро, близ Павии, Лодовико спешно возвратился в Парму: Фабрицио возложил на него важнейшее поручение, обязав его во что бы то ни стало доставить Клелии Конти шелковый платочек, на котором был напечатан сонет Петрарки. Правда, в этом сонете одно слово было заменено другим. Клелия нашла платочек на столе в своей комнате через два дня после того, как выслушала благодарственные излияния маркиза Крешенци, заявившего, что отныне он счастливейший из смертных. Излишне говорить, какое смятение вызвал в ее сердце этот нежданный знак памяти и постоянства.

Лодовико поручено было также разузнать как можно подробнее, что происходит в крепости. Именно он сообщил Фабрицио печальную весть, что женитьба маркиза Крешенци, очевидно, дело решенное: почти каждый день он устраивает в крепости какое-либо празднество в честь Клелии. Самым убедительным признаком близкой свадьбы было то, что маркиз Крешенци, при всем своем богатстве человек весьма скупой, как это свойственно состоятельным людям в Северной Италии, тратил теперь огромные деньги на убранство своего дома, хотя собирался взять за себя бесприданницу. Это соображение, обидное для тщеславного генерала Конти, прежде всего пришло на ум его соотечественникам, и он поспешил купить поместье, заплатив за него наличными больше трехсот тысяч франков. Но у него самого гроша за душой не было, и деньги, очевидно, дал маркиз. Зато генерал мог объявить, что дает это поместье в приданое за дочерью. Однако расходы по составлению купчей и других актов, превышавшие двенадцать тысяч франков, показались маркизу Крешенци, человеку весьма рассудительному, нелепыми тратами. Он, со своей стороны, заказал в Лионе великолепные штофные обои, по рисункам знаменитого болонского художника Палладжи, и узоры их ласкали взгляд превосходно подобранными оттенками цветов. Эти ткани должны были украшать стены семнадцати гостиных маркиза в нижнем этаже его дворца; на них были изображены те или иные фигуры, составляющие герб древнего рода Крешенци, который, как это известно всему миру, ведет свое начало от прославленного Кресценция, римского консула 985 года. Штофные обои, каминные часы и люстры обошлись, с доставкой их в Парму, более трехсот пятидесяти тысяч франков; зеркала, которые добавили к прежним, имевшимся во дворце, стоили двести тысяч. За исключением двух зал, украшенных знаменитыми творениями Пармиджанино*, величайшего из пармских художников, уступающего лишь божественному Корреджо, все покои второго и третьего этажа расписывали теперь фресками знаменитые художники Флоренции, Рима и Милана. Великий шведский скульптор Фокельберг**, Тенерани*** из Рима и Маркези**** из Милана уже год трудились над десятью барельефами, запечатлевшими десять достославных подвигов Кресценция, поистине великого мужа. В большинстве комнат роспись на плафонах также аллегорически изображала его жизнь. Особое восхищение вызывал тот плафон, где миланский художник Гайец***** изобразил, как в Елисейских Полях Кресценция встречают Франческо Сфорца******, Лоренцо Великолепный*******, король Роберт********, трибун Кола ди Риенцо*********, Макьявелли, Данте и другие великие люди средневековья. Восхищение этими избранными умами рассматривалось как насмешка над людьми, стоявшими теперь у власти.

* (Пармиджанино - см. прим. выше.)

** (Фокельберг (Фогельберг Бенгт Эрланд, 1786-1854) - шведский скульптор, большую часть своей жизни проведший в Риме.)

*** (Тенерани, Пьетро (1789-1869) - римский скульптор, ученик Кановы.)

**** (Маркези (1789-1858) - итальянский скульптор; поселился в Милане с 1811 г.)

***** (Гайец, франческо (1791-1881) - глава итальянской романтической школы в живописи, имевшей своим центром Милан. Поселился в Милане с 1822 г.)

****** (Франческо Сфорца - итальянский кондотьер XV века, впоследствии герцог Миланский. Ему удалось изгнать французские войска из Италии и образовать союз итальянских государств.)

******* (Лоренцо Великолепный Медичи (1448-1492) - герцог Флоренции, поэт и покровитель искусств, один из деятелей итальянского Ренессанса.)

******** (Роберт Анжуйский (1275-1343) - король Неаполитанский, по прозвищу Добрый, известен в истории своей борьбой с германским императором Генрихом VII.)

********* (Кола ди Риенцо (1313-1354) - вождь народного восстания XIV века в Риме, принявший титул народного трибуна, убитый во время мятежа.)

Все упомянутые здесь политические деятели чтились итальянскими либералами как борцы за свободу и независимость Италии. Макьявелли рассматривался как борец с тиранией.

Все эти детали великолепного убранства, так занимавшие пармских аристократов и буржуа, пронзили сердце нашего героя, когда он прочел простодушно-восторженный рассказ о них в письме на двадцати страницах, которое Лодовико продиктовал таможенному чиновнику в Казаль-Маджоре.

"А я так беден! - думал Фабрицио.- Всего лишь четыре тысячи ливров доходу! Поистине, дерзость с моей стороны любить Клелию Конти, ради которой совершают все эти чудеса!"

Но в конце письма Лодовико собственноручно приписал своим корявым почерком, что как-то вечером он встретил Грилло, бывшего тюремщика Фабрицио; беднягу самого посадили в тюрьму, но потом выпустили, и теперь он, видимо, прячется. Он попросил Христа ради цехин; Лодовико дал ему от имени герцогини четыре цехина. Всего выпущено на свободу двенадцать бывших тюремщиков, и они собираются устроить праздник поножовщины (trattamento di coltellate) новым тюремным сторожам, своим преемникам, если удастся подстеречь их за стенами крепости. Грилло говорит, что почти каждый божий день в крепости дают серенады, что госпожа Клелия Конти очень бледна, часто хворает, и прочее, и тому подобное. Это нелепое выражение побудило Фабрицио послать с обратной почтой приказ Лодовико немедленно возвратиться в Локарно. Лодовико приехал, и подробности, которые он сообщил устно, еще более опечалили Фабрицио.

Легко представить себе, как весело было с ним бедной герцогине; он предпочел бы умереть под пыткой, чем произнести при ней имя Клелии Конти. Герцогиня ненавидела Парму, а Фабрицио все, что напоминало об этом городе, казалось возвышенным и умилительным.

Герцогиня больше, чем прежде, думала о мести: ведь она была так счастлива до злополучной смерти Джилетти. А какова ее жизнь теперь! Она с нетерпением ждала ужасного события, но не смела проронить о нем ни слова Фабрицио. А еще недавно, сговариваясь с Ферранте, она рисовала себе, как обрадуется Фабрицио, услышав от нее, что когда-нибудь он будет отомщен.

Теперь читатель может хоть отчасти судить, насколько радостны были встречи герцогини с Фабрицио: почти всегда они проходили в мрачном молчании. И словно желая увеличить приятность таких отношений, герцогиня поддалась соблазну сыграть злую шутку с племянником, слишком дорогим ее сердцу. Граф писал ей почти ежедневно, и, видимо, посылал письма с нарочным, как в дни их любви: на конвертах всегда стоял штемпель какого-нибудь швейцарского городка. Бедняга всячески старался не выражать слишком явно свою любовь и в письмах чем-нибудь развлечь герцогиню, но она едва пробегала их рассеянным взглядом. Увы, к чему женщине верность прежнего возлюбленного, к которому она чувствует только уважение, когда сердце ее терзает холодность любимого!

За два месяца герцогиня ответила графу лишь один раз и лишь для того, чтобы поручить ему позондировать почву: узнать, будет ли принцессе приятно получить от нее письмо после дерзкого фейерверка в Сакке. В письме, которое граф должен был передать, если найдет это уместным, она просила принцессу сделать маркиза Крешенци своим камергером, так как должность эта была вакантна, и выражала желание, чтобы этим назначением была ознаменована его женитьба. Письмо герцогини было шедевром придворного эпистолярного стиля: нежнейшая почтительность, изысканная форма выражений и ни единого слова, которое могло бы показаться хотя бы отдаленным намеком на что-либо неприятное принцессе. Не удивительно, что ответ на это письмо был преисполнен сердечной дружбы, тяжко страдающей от разлуки.

"Ни я, ни мой сын,- писала принцесса,- не провели ни одного сколько-нибудь сносного вечера со времени вашего внезапного отъезда. Дорогая герцогиня, неужели вы уже позабыли, что только благодаря вам мне предоставлено право совещательного голоса при назначении моих придворных чинов? Вы как будто считаете себя обязанной указывать основания для вашей просьбы приблизить маркиза Крешенци к моему двору, но мне вполне достаточно одного вашего желания. Маркиз получит это место, если я имею хоть некоторую власть, но в сердце моем, милая герцогиня, первое место навсегда отдано вам. Мой сын говорит о вас в таких же точно выражениях, хотя это несколько смелые слова в устах юноши, которому уже двадцать один год. Он просит вас прислать ему образцы минералов, имеющихся в долине Орты, близ Бельджирате. Надеюсь, вы часто будете писать мне. Адресуйте письма графу, который по-прежнему ненавидит вас, и я больше всего люблю его за это. Архиепископ также верен вам. Все мы надеемся скоро увидеть вас: помните, что это просто необходимо! Маркиза Гислери, моя старшая статс-дама, собирается перейти из земной юдоли в лучший мир; эта бедная женщина доставила мне много неприятностей и даже тут огорчает меня, умирая очень не вовремя; ее болезнь заставила меня вспомнить, чье имя я с таким удовольствием поставила бы вместо ее имени, если б только та необыкновенная женщина, которая покинула нас, унеся с собой всю радость моего маленького дворца, согласилась пожертвовать своей независимостью", и так далее, и так далее.

Итак, герцогиня ежедневно встречалась с Фабрицио, хорошо сознавая, что она по мере своих сил постаралась ускорить брак, который приведет его в отчаяние. Случалось, что они по четыре - пять часов катались вместе в лодке по озеру, не перемолвившись ни одним словом. Фабрицио был исполнен искренней приязнью к ней, но все его помыслы были о другой, а для герцогини его наивная, простая душа совсем не находила слов. Она это видела и жестоко страдала.

Мы забыли сказать в свое время, что герцогиня сняла дом в Бельджирате, живописном уголке, вполне оправдывающем свое название - "красивая излучина озера". Из застекленной двери гостиной герцогиня могла сразу спуститься к лодке. Лодку она купила самую простую, но вместо четырех необходимых для нее гребцов наняла двенадцать - по одному из каждой окрестной деревни. Однажды, выехав в третий или четвертый раз со всеми этими тщательно подобранными людьми на середину озера, она приказала им перестать грести.

- Я всех вас считаю своими друзьями,- сказала она,- и хочу вам доверить тайну. Мой племянник Фабрицио бежал из тюрьмы, и, может быть, с помощью предательства его снова попытаются схватить даже на берегах вашего озера, в вольном краю. Будьте начеку, предупреждайте меня обо всем, что узнаете. Я разрешаю вам входить в мою комнату днем и ночью.

Гребцы ответили восторженно: она обладала даром внушать любовь к себе. Но она вовсе не думала, что Фабрицио грозит такого рода опасность, и принимала предосторожности ради себя самой - раньше, до рокового приказа открыть водоем во дворце Сансеверина, это не пришло бы ей в голову.

Она предусмотрительно поселила Фабрицио в порту Локарно; каждый день он навещал ее или же она сама отправлялась к нему, на швейцарский берег. Насколько приятны были эти свидания, говорит следующее обстоятельство: маркиза с обеими дочерьми дважды приезжала повидаться с ними, и им было легче в присутствии чужих, - ведь, несмотря на узы кровного родства, можно назвать чужими даже своих близких, если они ничего не знают о самом для нас главном и встречаются с нами только раз в год.

Однажды вечером герцогиня была у Фабрицио в Локарно вместе с его матерью и сестрами. Местный викарий и каноник пришли засвидетельствовать дамам свое почтение; викарий, который состоял пайщиком одного торгового дома и всегда знал все новости, вдруг сказал:

- Представьте, умер пармский принц! Герцогиня страшно побледнела; у нее едва хватило решимости спросить:

- Рассказывают какие-нибудь подробности?

- Нет,- ответил викарий.- Известно только, что он умер. Но это совершенно достоверно.

Герцогиня посмотрела на Фабрицио. "Я сделала это ради него,- мысленно сказала она. - И сделала бы и что-нибудь хуже, в тысячу раз хуже, а он сидит передо мной такой равнодушный и думает о другой". Перенести эту ужасную мысль было свыше ее сил - она упала в глубокий обморок. Все всполошились, старались привести ее в чувство; но, очнувшись, она заметила, что Фабрицио встревожен менее, чем викарий и каноник; он был задумчив, как всегда.

"Он мечтает вернуться в Парму,- подумала герцогиня,- и, вероятно, надеется, что ему удастся расстроить свадьбу Клелии с маркизом. Но я сумею этому помешать". Потом, вспомнив о священниках, она поспешила сказать:

- Это был мудрый государь! Напрасно на него клеветали. Какая тяжелая утрата для нас!

Священники распрощались и ушли, а герцогиня, чтобы остаться одной, объявила, что ляжет в постель.

"Разумеется,- думала она,- благоразумнее всего не возвращаться сейчас в Парму, а подождать месяц или два. Но я чувствую, что мне не выдержать, я слишком страдаю здесь. Эта постоянная задумчивость Фабрицио, это молчание!.. Нет, видеть его таким - невыносимое мучение для сердца. Разве могла я думать, что буду скучать, катаясь с ним в лодке по этому дивному озеру, да еще в такие дни, когда, чтобы отомстить за него, я совершила то, о чем и сказать немыслимо? После этого мне не страшна даже смерть. Вот расплата за восторженную детскую радость, которую я изведала, когда Фабрицио вернулся в Парму из Неаполя!.. А стоило мне тогда сказать только одно слово, и все было бы решено: сблизившись со мною, он, может быть, и не подумал бы о какой-то девчонке... Но я не могла произнести это слово. Это было бы гадко, отвратительно. И вот теперь она восторжествовала. Что ж, это естественно. Ей двадцать лет, а я вдвое старше, и я так изменилась от забот, я больна! Нет, надо умереть, надо кончить! Сорокалетняя женщина может быть мила лишь тем мужчинам, которые любили ее в дни молодости. Мне теперь остались только утехи тщеславия, а стоит ли из-за этого жить? Тем более надо ехать в Парму и веселиться. Если все обернется плохо, меня казнят. А что тут страшного? Великолепная смерть! И только перед казнью, в самую последнюю минуту я скажу Фабрицио: "Неблагодарный! Это из-за тебя!.." Да, только в Парме я могу чем-нибудь заполнить конец моей жизни. Я буду там самой знатной дамой. Какое было бы счастье, если б я могла радоваться теперь всем тем милостям, которые когда-то так огорчали маркизу Раверси! В те дни, чтобы увидеть свое счастье, мне стоило только посмотреть в глаза завистников... Но хорошо, что самолюбие мое не будет страдать: кроме графа, пожалуй, никто не угадает, что оборвало жизнь моего сердца. Я буду любить Фабрицио, буду преданно служить его счастью, но нельзя же, чтобы он расстроил брак Клелии и в конце концов женился на ней... Нет, этому не бывать!"

Как раз при этих словах печального монолога герцогини в доме послышался громкий шум.

"Ну вот! - подумала она. - Пришли меня арестовать. Ферранте поймали, и он проговорился. Что ж, тем лучше! Теперь у меня есть занятие. Буду защищать свою голову. Прежде всего не даваться им в руки".

Герцогиня, полураздетая, бросилась в сад. Она уже хотела было перелезть через невысокую ограду и убежать в поле, но увидела, что в спальню кто-то вошел. Она узнала Бруно, доверенного слугу графа; с ним была ее горничная. Герцогиня тихо подошла к застекленной двери. Бруно рассказывал горничной, что он весь изранен. Тогда герцогиня переступила порог. Бруно бросился к ее ногам, умоляя, чтобы она не говорила графу, в какой поздний час он явился к ней.

- Тотчас же после смерти принца,- добавил он,- граф отдал приказ по всем почтовым станциям не давать лошадей никому из пармских подданных. Поэтому я выехал на графских лошадях; через По переправился на пароме, а когда стал выбираться на берег, экипаж опрокинулся, разбился, весь поломался, а я так расшибся, что не мог ехать верхом, и вот запоздал...

- Хорошо,- сказала герцогиня.- Сейчас три часа утра. Я скажу, что вы добрались сюда еще в полдень. Только смотрите, не проговоритесь сами.

- Спасибо за вашу доброту, сударыня. Политика в литературном произведении - это как выстрел из пистолета посреди концерта: нечто грубое, но властно требующее к себе внимания.

Нам придется сейчас говорить о делах весьма некрасивых, и по многим причинам мы предпочли бы умолчать о них, но вынуждены затронуть их, прежде чем перейти к событиям, которые относятся к нашей теме, поскольку разыгрываются в сердцах наших героев.

- Но, боже мой, отчего же умер государь? - спросила герцогиня Бруно.

- Он охотился на перелетных птиц в болотах, по берегу По, в двух лье от Сакки, и провалился в яму, прикрытую травой; он был весь в поту, а тут сразу продрог от холодной воды. Его перенесли в уединенный крестьянский домик, и там он через несколько часов умер. Говорят, что умерли еще двое, господин Катена и господин Бороне, и будто бы все несчастье произошло оттого, что у хозяйки медные кастрюли покрылись зеленью, а в них сварили завтрак... А горячие головы, якобинцы, рассказывают, что им выгоднее. Толкуют об отраве. Я только знаю, что мой приятель Тото, придворный фурьер, чуть не помер, но его спас какой-то добрый человек. Нищий, а хорошо понимает в медицине - давал ему какие-то диковинные лекарства. Да уж о смерти принца больше никто и не говорит: по совести сказать, он был жестокий человек. Когда я уезжал из города, на улицах собирался народ, грозились растерзать главного фискала Расси; другие двинулись к крепости, хотели, говорят, поджечь ворота и выпустить заключенных. А Фабио Конти будто бы приказал стрелять из пушек. А кто говорит, что крепостные канониры подмочили порох, чтобы не убивать своих. Но интереснее всего вот что: в Сандоларо, когда лекарь перевязывал мне раненую руку, проезжий человек из Пармы рассказывал, что на улице поймали знаменитого Барбоне, писца из крепости, избили его и повесили на дереве у крепостных ворот. Народ двинулся к дворцовым садам. Хотели разбить статую принца, но граф вызвал батальон гвардии, выставил его перед статуей и велел сказать народу, что всякий, кто войдет в сад, живым оттуда не выйдет. Народ испугался. И вот еще удивительное дело: этот приезжий из Пармы (оказалось, он бывший жандарм) все твердил, что граф надавал пинков генералу П., командующему гвардией, сорвал с него эполеты и приказал двум стрелкам вывести его из сада.

- Узнаю графа!- воскликнула герцогиня в порыве радости, которой никак не могла бы ожидать от себя за минуту до этого.- Он не допустит, чтобы оскорбили нашу принцессу. Этот генерал П. из преданности к законным государям не пожелал служить "узурпатору", меж тем как граф, человек не столь щепетильный, проделал всю испанскую кампанию,- за это его часто корили при дворе.

Герцогиня распечатала письмо графа, но сто раз прерывала чтение, засыпая Бруно вопросами.

Письмо было очень забавное: граф излагал события в самых мрачных выражениях, но в каждом его слове сквозила живейшая радость; он избегал подробностей, касающихся смерти принца, и закончил письмо следующими строками:

"Ты, несомненно, скоро возвратишься, дорогой мой ангел, но советую тебе подождать день-другой: надеюсь, принцесса пошлет за тобою сегодня или завтра курьера. Возвращение твое должно быть не менее великолепно, чем твой смелый отъезд. А злодея, укрывшегося близ тебя, я твердо рассчитываю предать суду двенадцати судей, созванных из всех округов нашего государства. Но чтобы покарать по заслугам этого изверга, мне сначала надо наделать папильоток из прежнего приговора, если только он существует".

Затем граф, очевидно, распечатал письмо и приписал следующее:

"События приняли неожиданный оборот. Только что роздал патроны двум гвардейским батальонам. Иду в бой и по-настоящему заслужу прозвище Жестокий, которым уже давно наградили меня либералы. Генерал П., старая мумия, осмелился говорить в казарме, что надо вступить в переговоры с взбунтовавшимся народом. Пишу тебе посреди улицы. Иду сейчас во дворец, и туда проникнут только через мой труп. Прощай! Если придется умереть, умру, как жил: боготворя тебя, несмотря ни на что. Не забудь взять триста тысяч франков, положенных на твое имя в лионском банке Д...

Явился бедняга Расси, бледный, как полотно, и без парика. Ты и представить себе не можешь, какая у него физиономия! Народ во что бы то ни стало хочет его повесить. Какая несправедливость! Он заслуживает четвертования. Он спрятался у меня во дворце, потом побежал за мной по улице. Не знаю, право, что с ним делать... Не хочется вести его во дворец принца: это значит направить туда волну возмущения. Ф. может убедиться, что я люблю его, - прежде всего я сказал Расси: "Отдайте мне приговор по делу господина дель Донго и все решительно копии с него. И скажите беззаконникам-судьям, виновникам этого бунта, что я их всех повешу, так же как и вас, любезнейший, если они хоть пикнуть посмеют об этом приговоре. Помните, он никогда не существовал". Ради Фабрицио посылаю сейчас для охраны архиепископа роту гренадеров. Прощай, дорогой ангел! Дворец мой сожгут, и я лишусь твоих прелестных портретов. Бегу во дворец. Разжалую этого мерзавца генерала П. Он верен своей натуре и низко льстит народу, как льстил прежде покойному принцу. Все наши генералы трясутся от страха. Придется, пожалуй, назначить себя самого главнокомандующим".

Герцогиня с некоторым злорадством не послала разбудить Фабрицио. Она испытывала к графу чувство восхищения, весьма похожее на любовь. "В сущности, если поразмыслить хорошенько, - думала она, - мне надо выйти за него замуж". Она тотчас же написала ему об этом и отправила письмо с одним из своих слуг. В эту ночь герцогине некогда было думать о том, что она несчастна.

На другой день, около полудня, она увидела лодку с десятью гребцами, стрелой летевшую по озеру. Вскоре и она и Фабрицио разглядели в лодке человека, одетого в ливрею служителей принца Пармского. Действительно, это был один из его курьеров. Не успев еще выскочить на берег, он крикнул герцогине:

- Бунт усмирили!

Курьер передал ей несколько писем от графа, очень милое письмо от принцессы и написанный на пергаменте рескрипт принца Рануция Эрнеста V о пожаловании ей титула герцогини Сан-Джованни и звания старшей статс-дамы вдовствующей принцессы. У молодого принца, знатока минералогии, которого она считала дураком, достало ума написать ей короткое письмо, заканчивавшееся почти объяснением в любви. Записка гласила:

"Граф говорит, герцогиня, что он доволен мною, хотя я всего-навсего был рядом с ним во время перестрелки, и подо мной ранили лошадь; из-за таких пустяков подняли великий шум, и, право, мне очень хочется теперь участвовать в настоящем сражении, но только не против моих подданных. Я всем обязан графу: мои генералы, никогда не бывавшие на войне, перетрусили, как зайцы; кажется, двое - трое из них убежали в Болонью. С тех пор, как великое и прискорбное событие привело меня к власти, ничего я не подписывал с таким удовольствием, как рескрипт о назначении вас старшей статс-дамой моей матери. Кстати, мы оба с нею вспомнили, что однажды вы восхищались красивым видом, который открывается из palazzetto* Сан-Джованни, некогда принадлежавшего Петрарке,- по крайней мере так утверждают. Моя мать решила подарить вам это небольшое поместье, а я, не зная, что подарить вам, и не смея предложить все то, над чем вы уже являетесь владычицей, сделал вас герцогиней моей страны: не знаю, известно ли вам, что Сансеверина - римские герцоги.

* (Маленький дворец (итал.).)

Я пожаловал орденскую звезду нашему почтенному архиепископу, проявившему твердость духа, редкостную для семидесятилетнего старца. Надеюсь, вы не разгневаетесь на меня за то, что я вернул всех изгнанных придворных дам. Мне сказали, что теперь перед своей подписью я должен всегда ставить: сердечно благосклонный. Какая досада, что меня заставляют расточать подобные заверения, которые я совершенно искренне приношу только вам! Сердечно благосклонный к вам

Рануций Эрнест"

Кто не понял бы по тону этого письма, что герцогиню ждут высочайшие милости? Тем более странным показались ей новые письма графа, которые она получила через два часа. Не вдаваясь ни в какие подробности, он советовал ей отсрочить на несколько дней возвращение в Парму и написать об этом принцессе, сославшись на нездоровье. Однако герцогиня и Фабрицио выехали в Парму тотчас же после обеда. Герцогиня, хоть она не признавалась себе в этом, спешила туда, чтобы ускорить брак маркиза Крешенци, а Фабрицио жаждал увидеть Клелию; всю дорогу он безумствовал от счастья и вел себя, по мнению его тетки, чрезвычайно смешно. Втайне он замышлял похитить Клелию, даже против ее воли, если не будет иного средства расстроить ее брак.

Путешествие герцогини и ее племянника было очень веселым. На последней почтовой станции перед Пармой они сделали короткую остановку, и Фабрицио переоделся в духовное платье - обычно же он одевался в простой черный костюм, как будто носил траур. Когда он вошел в комнату герцогини, она сказала ему:

- Знаешь, в письмах графа чувствуется что-то подозрительное, необъяснимое. Послушайся меня, подожди здесь несколько часов. Как только я поговорю с нашим великим министром, я немедленно пришлю за тобой курьера.

Фабрицио стоило немалых усилий последовать этому благоразумному совету. Граф встретил герцогиню, которую уже называл своей женой, с восторженной радостью, достойной пятнадцатилетнего юноши. Долгое время он и говорить не хотел о политике, а когда наконец пришлось подчиниться холодному рассудку, сказал:

- Ты очень хорошо сделала, что помешала Фабрицио вернуться открыто: у нас тут реакция в полном разгаре. Угадай, какого коллегу дал мне принц, - кого он назначил министром юстиции? Расси, дорогая моя, того самого Расси, которого в дни великих событий я вполне справедливо третировал как последнюю дрянь. Кстати, предупреждаю тебя, что у нас тут все постарались замять. Если ты заглянешь в нашу газету, то узнаешь, что некий Барбоне, писец из крепости, умер от ушибов, упав из экипажа. А шестьдесят с лишним бездельников, в которых я приказал стрелять, когда они бросились на статую принца в дворцовом саду, отнюдь не убиты, а благополучно здравствуют, но только отправились путешествовать. Граф Дзурла, министр внутренних дел, лично побывал в доме каждого из этих злосчастных героев, дал по пятнадцати цехинов их семьям или друзьям и приказал говорить, что покойник путешествует, весьма решительно пригрозив тюрьмой, если только посмеют заикнуться, что он убит. Из моего собственного министерства иностранных дел специально послан человек в Милан и Турин договориться с журналистами, чтобы они ничего не писали о прискорбном событии, - такой у нас установлен термин; человек этот должен также поехать в Лондон и в Париж и дать там во всех газетах почти официальное опровержение всем возможным толкам о происходивших у нас беспорядках. Второго чиновника направили в Болонью и Флоренцию. Я только плечами пожал.

Забавно, однако,- я в мои годы пережил минуту энтузиазма, когда выступал с речью перед гвардейцами и срывал эполеты с этого труса, генерала П. В то мгновение я без колебаний отдал бы жизнь,за принца... Признаюсь теперь, что это был бы весьма глупый конец. Молодой государь, при всей своей доброте, охотно дал бы сто экю, лишь бы я заболел и умер; он еще не решается предложить мне подать в отставку, но мы разговариваем друг с другом чрезвычайно редко, и я посылаю ему уйму докладных записок - такой порядок я ввел при покойном принце, после заключения Фабрицио в крепость. К слову сказать, мне не пришлось наделать папильоток из приговора Фабрицио по той простой причине, что мерзавец Расси не отдал мне этого документа. Вы правильно поступили, помешав Фабрицио открыто вернуться сюда. Приговор все еще остается в силе. Правда, не думаю, что Расси сейчас дерзнет арестовать нашего племянника, но весьма возможно, что недели через две он осмелеет. Если Фабрицио так уж жаждет вернуться в Парму, пусть поселится у меня в доме.

- Но что за причина всех этих перемен?- изумленно воскликнула герцогиня.

- Принца убедили, что я вообразил себя диктатором и спасителем родины и намерен командовать им, как ребенком; мало того, говоря о нем, я будто бы произнес роковые слова "этот ребенок". Возможно, я так и сказал: в тот день я был в экзальтации; так, например, он мне показался чуть ли не героем, оттого что не очень испугался ружейных выстрелов, хотя слышал их впервые в жизни. Ему нельзя отказать в уме, и держится он гораздо лучше, чем отец,- словом, я готов где угодно сказать, что сердце у него честное и доброе, но это искреннее юное сердце сжимается от негодования, когда ему говорят о каком-нибудь подлом поступке, и он полагает, что тот, кто замечает такие дела, сам тоже подлец. Вспомните, какое воспитание он получил!..

- Ваше превосходительство, вам нужно было помнить, что когда-нибудь он станет государем, и приставить к нему воспитателем умного человека.

- Во-первых, мы имеем плачевный пример: маркиз де Фелино*, мой предшественник, пригласил аббата Кондильяка**, и тот сделал из своего воспитанника сущего болвана. Он только и знал, что участвовал в церковных процессиях, а в 1796 году не сумел договориться с генералом Бонапартом, который утроил бы его владения. Во-вторых, я никогда не думал оставаться министром десять лет подряд. А за последний месяц мне все здесь так опротивело, что я хочу только собрать миллион, а потом бросить на произвол судьбы этот вертеп, который я спас. Если б не я, Парма на два месяца превратилась бы в республику, а поэт Ферранте Палла был бы диктатором в ней.

* (Фелино, Гийом-Леон дю Тийо (1711-1774) - маркиз, пармский министр, родом француз.)

** (Кондильяк, Этьен-Бонно (1715-1780) - аббат, французский философ-просветитель; ему было поручено воспитание внука Людовика XV, пармского герцога Фердинанда (1751-1802).)

При имени Ферранте герцогиня покраснела: граф ничего не знал.

- Мы скоро вернемся к обычаям монархии восемнадцатого века: духовник и фаворитка. В сущности, принц любит только минералогию и, пожалуй, вас, сударыня. С тех пор как он взошел на престол, его камердинер, у которого брат после девятимесячной службы произведен, по моему требованию, в капитаны, камердинер этот, позвольте вам сказать, усердно внушает принцу, что он счастливейший из людей, потому что его профиль чеканят теперь на золотых монетах. Такая прекрасная мысль привела за собой скуку.

Теперь принцу нужен человек, который бы разгонял эту скуку. Но даже за миллион, за желанный миллион, необходимый нам с вами для приятной жизни в Неаполе или в Парме, я не соглашусь развлекать его высочество и проводить с ним по четыре, по пять часов в день. К тому же я умнее его, и через месяц он будет считать меня чудовищем.

Покойный принц был зол и завистлив, но он побывал на войне, командовал войсками, и это дало ему некоторую закалку, у него все-таки были задатки монарха, и при нем я мог быть министром, плохим или хорошим, но министром. А при его сыне, человеке порядочном, простодушном и по-настоящему добром, я должен быть только интриганом. Мне в этом приходится соперничать с самой последней бабенкой при дворе, и я оказался очень слабым соперником, так как пренебрегаю множеством необходимых мелочей. Третьего дня, например, одна из бельевщиц, которая каждое утро разносит чистые полотенца по дворцовым покоям, вздумала потерять ключ от одного из английских бюро принца. И его высочество отказался заниматься всеми делами, по которым были представлены доклады, запертые в этом бюро. Конечно, ему за двадцать франков вынули бы доски из дна ящика или подобрали ключ к замку, но Рануций Эрнест V сказал мне, что нельзя прививать дворцовому слесарю дурные привычки.

До сих пор он совершенно неспособен три дня сряду придерживаться одного решения. Родись этот молодой принц просто маркизом и будь у него состояние, он оказался бы самым достойным человеком при своем дворе, подобии двора Людовика XVI. Но как этому набожному простаку избежать всяких хитрых ловушек, которыми его окружают? Поэтому салон вашего недруга, маркизы Раверси, еще никогда не был столь могущественным, как теперь; там сделали открытие, что хоть я и приказал стрелять в народ и решился бы скорее перебить три тысячи человек, если понадобится, чем позволить оскорбить статую принца, прежнего моего государя,- все же я неистовый либерал, добиваюсь конституции и тому подобный вздор. Своими разговорами о республике эти безумцы хотят помешать нам пользоваться благами лучшей из монархий... Словом, сударыня, мои враги объявили меня теперь главой либеральной партии, а вы единственная моя соратница, кого принц еще не лишил своего благоволения. Архиепископ, человек неизменно порядочный, весьма осторожно напомнил однажды о том, что было сделано мною в злосчастный день, и за это попал в немилость.

День этот не называли злосчастным, пока наличие бунта было бесспорной истиной; на следующее утро принц даже сказал архиепископу, что пожалует меня герцогом, для того чтобы вы не променяли свой титул на низший, выйдя за меня замуж. А теперь, думается мне, сделают графом этого подлеца Расси, .которому я дал дворянство за то, что он продавал мне секреты покойного принца. При таком возвышении Расси я буду играть глупейшую роль.

- А бедненький принц попадет впросак.

- Разумеется. Но ведь он повелитель, и через две недели никто не посмеет смеяться над ним. Итак, дорогая, нам с вами, как игрокам в триктрак, надо выйти из игры. Удалимся.

- Но ведь мы будем очень небогаты.

- Да ведь ни вам, ни мне не нужна роскошь. Дайте мне место в вашей ложе, в неаполитанском театре Сан-Карло, дайте мне верховую лошадь, и я буду вполне доволен. Больше или меньше роскоши - не от этого будет зависеть наше с вами положение в обществе, а от того, что местные умники всячески будут добиваться чести и удовольствия прийти к вам на чашку чая.

- А что произошло бы,- спросила герцогиня,- если бы в злосчастный день вы держались в стороне, как будете, надеюсь, держаться впредь?

- Войска присоединились бы к народу, три дня длились бы пожары и резня (ведь только через сто лет республика в этой стране не будет нелепостью), затем две недели - грабежи, и так тянулось бы до тех пор, пока два - три полка, присланных из-за границы, не положили бы всему конец. В тот день среди народа был Ферранте Палла, как всегда отважный и неукротимый; вместе с ним, очевидно, действовала дюжина его друзей. Расси состряпает из этого великолепный заговор. Хорошо известно, что Ферранте, хотя он и был одет в невообразимые отрепья, раздавал золото целыми пригоршнями.

Герцогиня, возбужденная всеми этими вестями, немедленно отправилась во дворец благодарить принцессу.

Когда она вошла в приемную, дежурная фрейлина вручила ей золотой ключик, который полагалось носить у пояса как знак высших полномочий во дворцовых покоях, отведенных для принцессы. Клара-Паолина поспешила отослать всех и, оставшись наедине с герцогиней, некоторое время упорно избегала объяснений и говорила только намеками. Герцогиня не понимала, что все это значит, и отвечала весьма сдержанно. Наконец принцесса расплакалась и, бросившись в объятия своего друга, воскликнула:

- Опять начинаются для меня горькие дни. Сын будет обращаться со мной еще хуже, чем его отец!

- Я этого не допущу,- с горячностью ответила герцогиня.- Но прежде всего соблаговолите, ваше высочество, принять от меня почтительные изъявления моей глубокой признательности.

- Что вы этим хотите сказать?- тревожно спросила принцесса, боясь услышать просьбу об отставке.

- Я хочу попросить, чтобы всякий раз, как вы разрешите мне повернуть вправо качающуюся голову вот того китайского мандарина, что стоит на камине, мне дозволено было называть вещи истинными их именами.

- И только? Дорогая моя герцогиня! - воскликнула Клара-Паолина. Поднявшись с места, она подбежала к мандарину и сама повернула ему голову.- Говорите же, говорите совершенно свободно, госпожа старшая статс-дама,- ласково лепетала она.

- Ваше высочество,- сказала герцогиня,- вы прекрасно знаете положение дел: и вам и мне грозят большие опасности. Приговор, вынесенный Фабрицио, не отменен! Следовательно, как только захотят избавиться от меня, а вам нанести оскорбление, моего племянника опять заточат в тюрьму. Наше положение нисколько не улучшилось. Что касается меня лично, то я выхожу замуж за графа, и мы с ним уедем в Неаполь или в Париж. Последнее доказательство неблагодарности, жертвой которой оказался граф, решительно отвратило его от государственных дел, и, если бы не ваше высочество, я посоветовала бы графу остаться в этом сумасшедшем доме только в том случае, если принц предложит ему очень большие деньги. Позвольте мне, ваше высочество, объяснить вам, что у графа, когда он вступил на министерский пост, было сто тридцать тысяч франков, а теперь у него едва ли наберется двадцать тысяч доходу. Я уже давно, но безуспешно советовала ему позаботиться о своем состоянии. В мое отсутствие граф поссорился с главными откупщиками принца, большими мошенниками, заменил их другими мошенниками, и они дали ему за это восемьсот тысяч франков.

- Что?- удивленно воскликнула принцесса.- Боже мой!.. Как это огорчает меня!

- Ваше высочество,- весьма хладнокровно спросила герцогиня,- прикажите повернуть нос мандарина влево?

- Нет, нет! Но, боже мой, это просто ужасно, что такой человек, как граф, решился подобным способом наживать деньги!

- Если б он не украл, его презирали бы все честные люди.

- Боже правый! Неужели это возможно?

- Ваше высочество, - продолжала герцогиня, - кроме моего друга, маркиза Крешенци, у которого триста или четыреста тысяч дохода, здесь все крадут.. Да и как не воровать в такой стране, где о важнейших заслугах забывают меньше чем через месяц? Единственная ощутимая награда, которая уцелеет и в немилости,- это деньги. Я позволю себе сейчас, ваше высочество, высказать ужасные истины.

- Говорите, разрешаю,- со вздохом произнесла принцесса,- хотя эти истины терзают мне сердце.

- Так вот, ваше высочество, ваш сын - человек кристальной души, но он может сделать вас еще несчастнее, чем его отец. У покойного принца был свой склад характера, своя воля, ну, приблизительно как у всех людей. А наш молодой государь не может быть уверен, что его воля через три дня не изменится. Следовательно, на него нельзя положиться, надо постоянно быть возле него и ограждать его от посторонних влияний. Истину эту постичь нетрудно, и, конечно, новая партия ярых монархистов, которой руководят две умные головы - Расси и маркиза Раверси,- постарается подыскать для него любовницу. Фаворитке позволят наживаться, раздавать какие-нибудь второстепенные должности, но зато она должна будет отвечать перед этой партией за постоянство воли монарха.

Для того чтобы я могла чувствовать себя в безопасности при дворе вашего высочества, Расси должен быть изгнан, а имя его предано позору; кроме того, я хочу, чтобы Фабрицио судили самые честные судьи, каких только можно найти; если эти господа, как я надеюсь, оправдают Фабрицио, будет вполне естественно разрешить архиепископу сделать его своим коадъютором, а впоследствии - преемником. Если же нас постигнет неудача, мы с графом уедем, и на прощание я дам вашему высочеству совет: никогда не миритесь с негодяем Расси и никогда не выезжайте из владений вашего сына. Сын у вас хороший, и, живя около вас, он не причинит вам большого зла.

- Я с величайшим вниманием слушала ваши откровения,- ответила, улыбаясь, принцесса. - Уж не должна ли я сама подыскать любовницу своему сыну?

- Нет, ваше высочество. Постарайтесь только, чтобы у вас ему было весело, веселее, чем в других салонах.

Разговор на такие темы тянулся бесконечно. Простодушная, но умная принцесса прозрела.

Нарочный, посланный герцогиней, сообщил Фабрицио, что он может въехать в город, но украдкой. В Парме его почти никто не видел; переодетый крестьянином, он проводил все свое время в дощатой лавчонке торговца каштанами, приютившейся под деревьями бульвара, против ворот крепости.

предыдущая главасодержаниеследующая глава





© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2013-2017
При копировании материалов просим ставить активную ссылку на страницу источник:
http://henri-beyle.ru/ 'Henri-Beyle.ru: Стендаль (Мари-Анри Бейль)'

Рейтинг@Mail.ru