БИБЛИОТЕКА
БИОГРАФИЯ
ПРОИЗВЕДЕНИЯ
ССЫЛКИ
О САЙТЕ





предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава пятьдесят девятая

Всем становилось с каждым днем яснее, что в министерском кризисе, который на глазах у всех быстро вырисовывался на горизонте и стремительно надвигался, г-н Левен должен был представлять собою биржу и денежный интерес. Споры между генералом и его коллегами становились ежедневными и, можно сказать, яростными. Впрочем, подробности этого читатель найдет во всех воспоминаниях современников, нас же изложение этих деталей увело бы слишком в сторону от предмета нашего повествования. Достаточно будет, если мы скажем, что в палате вокруг г-на Левена толпилось больше депутатов, чем вокруг министров. Замешательство г-на Левена возрастало со дня на день. В то время как все завидовали его манере держаться и его положению в палате, которым он тоже был очень доволен, он ясно видел невозможность продлить его. Между тем как образованные депутаты, крупные банковские воротилы и небольшое число дипломатов, знакомых со страной, где они находятся, удивлялись легкости и кажущейся беззаботности, с которой г-н Левен управлял крупными переменами в личном составе правительства, этот остроумный человек был в отчаянии из-за полного отсутствия каких бы то ни было планов.

- Я все откладываю решение,- говорил он жене и сыну.- Я прошу передать генералу, что он напрягает финансы до последнего предела, что израсходованные им четыре - пять миллионов легко могут вызвать расследование; я мешаю совершать безрассудства де Везу, который утратил над собою всякую власть; я довожу до сведения толстяка Барду, что мы разоблачим только несколько дутых статей его бюджета, и притом самых незначительных, и т. д., но, несмотря на все эти проволочки, ни одна мысль не приходит мне в голову. Кто же окажет мне милость и подаст хоть одну какую-нибудь мысль?

- Вы не в состоянии съесть ваше мороженое и вместе с тем боитесь, как бы оно не растаяло. Трагическое положение для лакомки!

- И я смертельно боюсь, что буду жалеть о моем мороженом, когда оно уже растает.

Эти разговоры возобновлялись каждый вечер вокруг маленького столика, за которым г-жа Левен пила свой отвар.

Все внимание г-на Левена было направлено теперь на то, чтобы задержать падение министерства. В этом духе он и повел три - четыре последних свои беседы с весьма высокой особой.

Он не мог быть министром, он не знал, кого выдвинуть на министерские посты, а вместе с тем терял свое положение, если бы министерство образовалось без него.

Уже два месяца, как г-ну Левену невероятно докучал г-н Гранде, который вдруг на каждом шагу принялся с нежностью вспоминать, что они когда-то вместе работали у г-на Перего. Г-н Гранде всячески лебезил перед ним и, казалось, не мог жить без отца или сына.

- Чего он хочет, этот хлыщ? Стать главным сборщиком налогов в Париже или в Руане? Или он метит в пэры?

- Нет, он хочет стать министром.

- Он? Министром? Боже великий! - расхохотался в ответ г-н Левен.- Да ведь начальники отделений подымут его на смех!

- Однако в нем есть та непроницаемая важность, которая гак нравится палате депутатов. В глубине души эти господа ненавидят всякое проявление ума. Что, если не ум, так не нравилось им в Гизо и Тьере? Они допускают ум лишь в качестве неизбежного зла. Это - последствие воспитания времен Империи и брани, с которой Наполеон обрушился на идеологию господина де Траси* после своего возвращения из Москвы.

* (Дестют де Траси (1754-1836) - французский философ, последователь Кондильяка, автор книги под названием "Элементы идеологии", в которой изучается происхождение идей и их познавательная ценность. Наполеон, полагавший не без основания, что "идеологи", исследователи французской сенсуалистической философии XVIII века, склонны к республиканскому образу правления и в большинстве враждебны монархии, после поражения в России в заседании Государственного совета заявил, что всеми своими несчастьями Франция обязана "идеологам". Под "несчастьями" Франции Наполеон разумел революцию.)

- Я думал, что палата не захочет опуститься ниже графа де Веза. Этот великий человек обладает как раз той степенью грубости и лукавства типа Виллеля, которые нужны, чтобы находиться на одном уровне с подавляющим большинством палаты. Но этот бесконечно пошлый, бесконечно грубый господин Гранде! Потерпят ли они его?

- Живость и тонкость ума, конечно, были бы смертельным грехом в министерстве; палате, составленной из представителей старого режима, с которой господину де Мартиньяку приходилось иметь дело, стоило немалого труда простить ему известную игривость ума; что было бы, если бы с этим недостатком он сочетал еще и ту тонкость, которая так шокирует бакалейных торговцев и денежных тузов? Если уж пересаливать в чем-нибудь, то избыток грубости гораздо менее опасен: тут всегда можно помочь делу.

- Но этот Гранде не признает другой добродетели, кроме того, чтобы стать под дуло пистолета или перед баррикадой повстанцев. Как только в каком-нибудь деле человек не даст себя подкупить денежной взяткой, местечком для родственников или крестом, он будет кричать, что это - лицемерие. Он говорит, что видел только трех дураков во Франции: господ де Лафайета, Дюпона от Эра* и Дюпона от Немура**, понимавшего птичий язык. Будь у него еще немного ума, кой-какое образование и известная живость, чтобы приятно поспорить в беседе, он мог бы ввести людей в заблуждение. Но наименее проницательный человек сразу же видит в нем разбогатевшего торговца имбирем, желающего стать герцогом.

* (Дюпон от Эра - см. примечание к стр. выше.)

** (Дюпон от Немура (1739-1817) - французский экономист и политический деятель, помощник министра Людовика XVI Тюрго, известный своей политической честностью. Дюпон был убежденным сторонником физиократов, утверждал, что только сельское хозяйство является деятельностью полезной и продуктивной. Стендаль имеет в виду его сочинение "Философия мироздания" (1796), в которой он утверждает, что любовь к ближнему - всеобщий закон всех живых существ.)

Со времени крупного успеха, который доставила г-ну Левену его вторая речь в палате, Люсьен заметил, что к нему слали относиться совсем иначе в салоне г-жи Гранде. Он старался воспользоваться этой новой удачей и продолжал уверять г-жу Гранде в своей любви, но среди всех ухищрений окружавшей его дорогостоящей роскоши Люсьен замечал только талант краснодеревца и обойщика. Тонкое искусство этих мастеров лишь яснее подчеркивало менее изысканные черты характера г-жи Гранде. Люсьена преследовал зловещий образ, который он тщетно старался отогнать,- образ жены галантерейного торговца, выигравшего крупный куш в одной из венских лотерей, с такими усилиями рекламируемых франкфуртскими банкирами. Г-жа Гранде не была, что называется, дурой и отлично замечала, как невелик ее успех.

- По вашим словам, вы питаете ко мне непобедимую страсть,- однажды сказала она Люсьену с досадой,- а между тем у вас нет даже желания видеть любимого человека, которое предшествует всякому сильному чувству.

"Боже великий, какая зловещая правда! - подумал Люсьен.- Неужели она, на мою беду, окажется умна?"

Он поспешил ответить:

- Я человек робкого характера, склонный к меланхолии, и это несчастье еще усугубляется тем, что я глубоко люблю превосходную женщину, не питающую ко мне никаких чувств.

Никогда у него не было так мало оснований жаловаться на это. Отныне г-жа Гранде, можно сказать, ухаживала за ним. Люсьен как будто пользовался этим положением, но крайне неприятно было то, что он, казалось, особенно кичился этим, когда было много народу; если он заставал г-жу Гранде окруженной только ее обычными поклонниками, он делал над собой невероятные усилия, чтобы их не презирать.

"Виноваты ли они, что смотрят на жизнь совсем иначе, чем я? На их стороне большинство".

Но, невзирая на эти вполне справедливые рассуждения, он мало-помалу становился холоден, молчалив, утрачивал интерес ко всему.

"Как можно говорить о настоящей добродетели, о славе, о прекрасном перед дураками, понимающими все ложно и стремящимися загрязнить гнусными шуточками все тонкие чувства?"

Иногда без его ведома это глубокое отвращение служило ему на пользу и искупало бурные порывы, которые у него бывали порою и которые общество Нанси только укрепило в нем, вместо того чтобы их исправить.

"Вот настоящий человек хорошего тона,- думала г-жа Гранде, глядя на него, когда он стоял перед камином, обернувшись к ней и не видя ничего.- Как далеко ушел этот человек, дед которого, быть может, не имел собственного выезда! Как жаль, что он не носит исторической фамилии! Тогда его излишняя наивность, ложащаяся как бы пятном на его манеры, была бы проявлением его героизма. Как жаль, что в гостиной нет сейчас никого, кто мог бы полюбоваться его безупречными манерами!.." Тем не менее она добавляла: "Мое присутствие должно было бы вывести его из этого нормального состояния светского человека, а между тем, кажется, как раз, когда он остается наедине со мною и с этими господами (г-жа Гранде едва не произнесла мысленно: "с моею свитой"), он проявляет наибольшее равнодушие и холодную учтивость... Если бы он никогда не обнаруживал пылкости,- думала г-жа Гранде, - я бы не жаловалась ни на что".

Действительно, Люсьен, придя в отчаяние, что так скучает в обществе женщины, которую должен был бы обожать, был бы еще больше удручен, если бы его душевное состояние обнаружилось; и так как он предполагал, что эти люди крайне чувствительны к внешним знакам внимания, он удваивал по отношению к ним свою вежливость и любезность.

В эту пору положение Люсьена, личного секретаря министра, вышучиваемого его отцом, стало весьма щекотливым. Словно по молчаливому соглашению, г-н де Вез и Люсьен не обращались друг к другу, разве только для того, чтобы обменяться двумя - тремя вежливыми фразами. Канцелярский служитель носил бумаги из одного кабинета в другой. Чтобы подчеркнуть свое отношение к Люсьену, граф де Вез заваливал его важными делами министерства.

"Уж не думает ли он заставить меня взмолиться о пощаде?" - усмехался Люсьен. И он работал один по крайней мере за троих столоначальников. Нередко в семь часов утра он уже сидел в своем кабинете и зачастую во время обеда посылал в отцовскую контору снять копии с деловых бумаг, чтобы, вернувшись вечером в министерство, положить их на стол его сиятельству. В глубине души его сиятельство с крайней досадой относился к этим доказательствам того, что в министерствах называют талантом.

- От этого можно одуреть еще больше,- говорил Люсьен Коффу,- чем от вычисления логарифма с четырнадцатью десятичными знаками.

- Господин Левен и его сын,- делился г-н де Вез своими мыслями с женою,- по-видимому, хотят доказать мне, что я плохо поступил, не предложив ему префектуры по его возвращении из Кана. Чего может он требовать? Он получил повышение в чине и крест, как я ему обещал в случае успеха, а ведь он ни в чем не успел.

Госпожа де Вез три - четыре раза в неделю посылала за Люсьеном и отнимала у него драгоценное время.

Госпожа Гранде тоже то и дело находила предлоги, чтобы повидать его в течение дня. Из любви и признательности к отцу Люсьен старался использовать эти встречи, чтобы придать себе видимость настоящего влюбленного. По его подсчетам, он встречался с г-жой Гранде по меньшей мере раз двенадцать в неделю.

"Если общество заинтересуется мной, оно должно будет счесть меня не на шутку влюбленным, и я, таким образом, навсегда отклоню от себя подозрение в сен-симоннзме".

Чтобы нравиться г-же Гранде, он старался выделиться среди молодых парижан, особенно тщательно относящихся к своему туалету.

- Ты напрасно молодишься,- говорил ему отец.- Будь тебе тридцать шесть лет или по крайней мере будь у тебя суровая физиономия доктринера, я мог бы создать тебе положение, какое только захотел бы.

Такое положение тянулось уже шесть недель, и Люсьен утешался, видя, что это едва ли продлится еще другие шесть недель, как вдруг в один прекрасный день г-жа Гранде прислала г-ну Левену письмо с просьбой уделить ей часок для беседы на другой день в десять часов утра у г-жи ле Темин.

- Со мной уже обращаются, как с министром, вот в каком выгодном положении я нахожусь! - воскликнул г-н Левей.

На следующий день г-жа Гранде начала с целого ряда торжественных заявлений.

Во время ее бесконечных разглагольствований г-н Левен сохранял важный и бесстрастный вид.

"Ничего не поделаешь, придется стать министром, - подумал он, - раз у меня просят аудиенции". Наконец г-жа Гранде перешла к восхвалению собственной искренности... Г-н Левен считал минуты, глядя на каминные часы. "Главным образом и прежде всего мне надо молчать: ни малейшей шутки по адресу этой молодой женщины, столь свежей, столь юной и уже столь честолюбивой. Но чего она хочет? В конце концов ей не хватает такта, она должна была бы заметить, что докучает мне... У нее более благородные манеры, но меньше настоящего ума, чем у любой из наших девиц из Оперы".

Однако он сразу перестал скучать, когда г-жа Гранде без обиняков попросила его предоставить министерский пост г-ну Гранде.

- Король очень любит господина Гранде, - добавила она, - и будет весьма доволен, увидав его в этой ответственной должности. У нас есть доказательства благосклонности двора, и я могу подробно изложить их, если вы только пожелаете и уделите мне достаточно времени.

При этих словах г-н Левен напустил на себя невероятный холод; сцена начинала становиться для него забавной; стоило разыграть комедию.

Госпожа Гранде, встревоженная, почти растерявшаяся, несмотря на свою стойкость и отсутствие робости, заговорила о дружеских чувствах его, Левена, к ней...

При упоминании о дружбе, требовавшем хотя бы утвердительного кивка головы, г-н Левен остался безмолвен и почти целиком ушел в свои мысли. Г-жа Гранде увидела, что ее попытка терпит крах. "Я, кажется, испортила наше дело", - подумала она. Эта мысль заставила ее действовать решительнее и вести себя умнее. Ее положение с каждой минутой ухудшалось: г-н Левен уже не был тем человеком, каким он был в начале беседы. Сперва она встревожилась, затем испугалась. Это было ей к лицу и придавало выразительность ее чертам. Г-н Левен укрепил ее страхи.

Дело дошло до того, что г-жа Гранде решилась задать ему вопрос, не имеет ли он чего-нибудь против нее. Г-н Левен, который уже три четверти часа хранил угрюмое молчание, в эту минуту прилагал все усилия, чтобы не расхохотаться.

"Если я рассмеюсь, - подумал он, - она поймет, что я гнусно издеваюсь над ней, и выйдет, что я напрасно проскучал целый час. Я упущу случай увидеть, насколько основательна ее прославленная добродетель".

Наконец, как бы сжалившись, г-н Левен, ставший обескураживающе вежливым, слегка намекнул, что он, быть может, вскоре соблаговолит объясниться. Он рассыпался в бесконечных извинениях по поводу того, что собирался сообщить, и тех жестоких слов, к которым ему придется прибегнуть. Он забавлялся, заранее пугая г-жу Гранде самыми страшными вещами. "В конце концов она не обладает характером, и бедный Люсьен, если только это случится, будет иметь в ее лице скучную любовницу. Эти знаменитые красавицы восхитительны только как декорации, как внешнее украшение - не больше. Надо ее видеть в великолепном салоне, в обществе двадцати дипломатов, блистающих орденскими звездами, крестами, лентами. Интересно было бы знать, намного ли лучше госпожа де Шастеле? В отношении физической красоты, великолепных поз, ослепительных плеч - это невозможно. С другой стороны, нет никаких сомнений в том, что хотя мне доставляет удовольствие издеваться над ней, я скучаю и, во всяком случае, считаю минуты. Будь у нее характер, соответствующий ее красоте, она должна была бы двадцать раз оборвать меня и поставить меня в тупик, а она позволяет обращаться с собой, как с солдатом, которого ведут на убой".

Уединение на берегу
Уединение на берегу

Наконец после нескольких минут, предшествовавших непосредственному переходу к делу, в продолжение которых мучительная тревога г-жи Гранде дошла до предела, г-н Левен низким, глубоко взволнованным голосом произнес:

- Признаюсь вам, сударыня, я не могу вас любить, так как вы причина того, что мой сын умрет от чахотки.

"Мой голос мне не изменил,- подумал г-н Левен.- Я говорил как раз тем тоном, каким нужно, и остаточно выразительно". Однако г-н Левен не был все-таки великим дипломатом, каким-нибудь Талейраном в должности посла при важных особах. Скука приводила его в дурное настроение, и он не был уверен в том, что устоит против соблазна развлечься забавной или дерзкой выходкой.

Выговорив эту решительную фразу, г-н Левен почувствовал такую потребность расхохотаться, что поспешил уйти.

Закрыв дверь на задвижку, г-жа Гранде около часу просидела неподвижно в кресле. У нее был задумчивый вид, и глаза ее были широко раскрыты, как у гереновской "Федры" в Люксембургском музее*.

* (...как у гереновской "Федры" в Люксембургском музее.- Имеется в виду картина французского живописца-классика Герена (1774-1833) "Федра и Ипполит" (1802), изображающая одну из сцен трагедии Расина "Федра" и выполненная в внешне эффектной и театральной манере. Картина хранилась в Люксембургском музее.)

Никогда ни один честолюбец, измученный десятилетним ожиданием, не желал так страстно министерского поста, как она в эту минуту. "Мне, как госпоже Ролан*, предстоит играть великую роль в этом разлагающемся обществе! Я буду писать за мужа все его циркуляры, так как у него нет стиля.

* (Г-жа Ролан (1754-1793) - жена министра внутренних дел, близкого к жирондистам. Ее салон, который посещали главным образом жирондисты, оказывал большое влияние на политическую жизнь страны. Оставленные ею "Мемуары" были изданы после ее смерти и всегда восхищали Стендаля.)

Я не могу добиться видного положения без сильной и несчастной страсти, жертвой которой был бы один из самых выдающихся представителей Сен-Жерменского предместья. Это подняло бы меня очень высоко. Но я могу состариться в моем теперешнем положении, так и не дождавшись этой удачи, а между тем такого рода люди, хотя и не самого высшего разбора, но все-таки вполне удовлетворяющие моим требованиям, будут окружать меня, как только господин Гранде станет министром... Госпожа де Вез просто глупа, а их вокруг нее более чем достаточно. Благоразумные люди всегда возвращаются к распорядителю бюджета".

Доводы один за другим приходили в голову г-же Гранде, укрепляя ее в убеждении, что счастье лишь в том, чтобы быть женой министра. Однако не в этом было дело. Отнюдь не такие мысли воспламеняли великую душу г-жи Ролан накануне прихода к власти ее мужа. Но именно таким способом наш век подражает великим деятелям 1793 года. Так проявился характер г-на де Полиньяка. Подражают внешней стороне события: становятся министром, совершают государственный переворот, повторяют историческую дату 4 прериаля, 10 августа, 18 фрюктидора; но каковы были средства достижения успеха, мотивы поступков - на это не обращают внимания.

Однако когда поднимался вопрос о цене, какою надлежало купить все эти преимущества, воображение г-жи Гранде покидало ее: она не желала об этом думать, ум ее становился бесплоден. Она не хотела открыто пойти на это, но еще меньше хотела отказаться; ей надо было немало поработать сперва языком, чтобы приучить к этому свое воображение. Ее душа, охваченная честолюбием, не могла уделять больше внимания этому неприятному обстоятельству, имевшему второстепенное значение. Она чувствовала, что это вызовет у нее угрызения совести, но внушенные не религией, а тщеславием.

"Разве какая-нибудь высокопоставленная дама, герцогиня де Лонгвиль или госпожа де Шеврез, уделила бы так мало внимания этому неприятному обстоятельству?" - торопливо повторяла она. Она не отвечала себе на этот вопрос, она не думала об этом, целиком поглощенная своим будущим положением жены министра. "Сколько понадобится мне лакеев, сколько лошадей?"

Эта женщина, столь известная своей добродетелью, так мало уделяла внимания тому требованию души, которое именуется целомудрием, что забывала отвечать на вопросы, задаваемые себе самой на этот счет, и притом, надо признаться, только для очистки совести. Наконец, насладившись добрых три четверти часа картиной своей жизни в качестве супруги министра, она более внимательно остановилась на вопросе, который задавала себе в пятый или шестой раз: "Согласилась бы на это госпожа де Шеврез или герцогиня де Лонгвиль?

Разумеется, они согласились бы, эти высокопоставленные дамы. Однако в нравственном отношении они стоят ниже меня, так как пошли бы на это, движимые в известной мере страстью, а то и менее благородным побуждением. Они могли поддаться обольщению, меня же обольстить нельзя!" И она пришла, в восторг от самой себя. "На этот шаг меня толкают только высшее благоразумие и осторожность. Я, конечно, не связываю с этим никакой мысли об удовольствии".

Если не совершенно успокоившись, то по крайней мере убедившись, что с этой, женской стороны все обстоит благополучно, г-жа Гранде снова предалась сладостному размышлению о последствиях, которые мог иметь для ее положения в свете министерский пост мужа... "Человек, сделавшийся министром, становится известным навсегда. Тысячи французов знают из числа людей, образующих высший класс общества, лишь тех, кто был министром".

Воображение г-жи Гранде проникало в будущее. Она представляла себе, что ее молодость протекает среди самых лестных событий. "Быть всегда справедливой, всегда доброй по отношению ко всем, не теряя при этом достоинства, умножать всякого рода связи с обществом,- и не пройдет и десяти лет, как весь Париж заговорит обо мне. Глаза публики уже давно привыкли к моему особняку, к моим балам. А там - старость вроде той, что выпала на долю госпоже Рекамье*, но, вероятно, более счастливая".

* (Г-жа Рекамье (1777-1849) - одна из самых красивых женщин Франции, в салоне которой, особенно во время Реставрации, собирались крупные деятели политики и культуры.)

Она только мимоходом спросила себя, да и то отдавая лишь внешнюю дань благоразумию: "А достаточно ли влиятелен господин Левен, чтобы доставить портфель господину Гранде? Не посмеется ли он надо мной после того, как я уплачу условленную цену? Разумеется, надо удостовериться в этом, так как первым условием подобного договора является возможность передачи проданной вещи покупателю".

Шаги, предпринятые в этом направлении г-жой Гранде, были ею согласованы с мужем, но она удержалась от того, чтобы до конца осведомить его о своем решении.

Она отлично видела, что будет не так уж трудно убедить его взглянуть на эти вещи разумно, философски и политично, однако такой разговор всегда страшит уважающую себя женщину. "Лучше перескочить через это сразу",- подумала она.

Не все оказалось таким приятным, когда вечером Люсьен явился к ней. Она в замешательстве опустила глаза. Совесть подсказывала ей: "Вот человек, при помощи которого я могу стать женой министра внутренних дел".

Люсьен, которого отец не посвятил в свою беседу с г-жой Гранде, отлично заметил меньшую натянутость и большую естественность, даже кое-какие проблески интимности и доброты в манере, с какою г-жа Гранде держалась с ним; он предпочитал эту манеру, отдаленно напоминавшую простоту и естественность, тому, что г-жа Гранде называла блеском ума. В этот вечер он сидел с нею довольно долго. Но его присутствие решительно стесняло г-жу Гранде, так как она более теоретически, чем на практике, была знакома с высоким искусством политической интриги, которое со времен кардинала де Реца заполняло жизнь г-жи де Шеврез и г-жи де Лонгвиль. Она отпустила Люсьена немного властно и вместе с тем вполне дружелюбно, что только усилило удовольствие, которое он получил, видя себя свободным уже в одиннадцать часов.

В эту ночь г-жа Гранде не сомкнула глаз. Лишь под утро, часов в пять или шесть, она перестала мечтать о счастье быть женою министра.

Это ощущение счастья не было бы сильнее, даже если бы она находилась в особняке на улице Гренель. Эта женщина относилась внимательно к реальным благам жизни.

В течение этой ночи ей пять - шесть раз приходили в голову неприятные мысли. Например, она вычисляла количество и цену ливрей. В ливрею прислуги г-на Гранде входил канареечный цвет, который, несмотря на все предосторожности, утрачивал свою свежесть через месяц. Насколько все эти заботы об опрятности ливреи должны были возрасти в связи с увеличением числа слуг!

Она высчитывала: швейцар, кучер, лакеи... Но вскоре прекратила подсчет, так как не была уверена в количестве выездных лакеев, которое ей предстояло завести. "Завтра я ловко сделаю визит госпоже де Вез. Надо только, чтобы она не догадалась, что я пришла посмотреть, как поставлен ее дом; если бы ей удалось высмеять мой визит, я оказалась бы в невероятно пошлой роли. Не знать, как должен быть поставлен дом министра! Господин Гранде должен был бы знать это, но он человек совсем недалекий".

Лишь проснувшись в одиннадцать часов, г-жа Гранде вспомнила о Люсьене; минуту спустя она улыбнулась, она нашла, что любит его, что он нравится ей гораздо больше, чем накануне.

Благодаря ему к ней должно было прийти все это величие, открывавшее перед ней новую жизнь.

Вечером, когда он явился, она покраснела от удовольствия. "У него безукоризненные манеры, - думала она.- Какой благородный вид! Как мало в нем низкопоклонства! Как он не похож на грубого провинциального депутата! Даже самые молодые из них держатся в моем присутствии, как ханжи в церкви. При виде лакеев в прихожей они теряют голову".

предыдущая главасодержаниеследующая глава





© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2013-2017
При копировании материалов просим ставить активную ссылку на страницу источник:
http://henri-beyle.ru/ 'Henri-Beyle.ru: Стендаль (Мари-Анри Бейль)'

Рейтинг@Mail.ru