БИБЛИОТЕКА
БИОГРАФИЯ
ПРОИЗВЕДЕНИЯ
ССЫЛКИ
О САЙТЕ





предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава шестьдесят пятая

Когда Люсьен увидал, что к нему в кабинет входит г-жа Гранде, им овладела живейшая досада: "Как! Эта женщина, значит, никогда не даст мне покоя! Она, вероятно, принимает меня за одного из своих лакеев. Она должна была понять из моего письма, что я не хочу ее видеть!"

Госпожа Гранде бросилась в кресло с гордостью особы, уже шесть лет тратящей ежегодно в Париже сто двадцать тысяч франков. Эти манеры богатой дамы неприятно поразили Люсьена и уничтожили в нем всякую симпатию к ней. "Мне придется иметь дело,- подумал он,- с бакалейной торговкой, требующей уплаты долга. Придется говорить ясно и без обиняков, чтобы быть понятым".

Госпожа Гранде продолжала молча сидеть в кресле; Люсьен оставался неподвижным, в позе скорее чиновника, чем светского человека: он опирался обеими руками на ручки кресла и вытянул ноги во всю их длину. Его лицо точь-в-точь напоминало физиономию купца, терпящего убыток; в нем не было и тени великодушного чувства; напротив, оно выражало одновременно суровость, желание держаться только в рамках приличий и чистейший эгоизм.

Через минуту Люсьену стало почти стыдно за самого себя. "Ах, если бы меня видела госпожа де Шастеле! Но я бы ей ответил: вежливость скрыла бы все, что я хочу дать понять этой бакалейной торговке, гордой поклонением депутатов центра".

- Должна ли я вас просить, милостивый государь,- сказала г-жа Гранде,- чтобы вы предложили удалиться вашему секретарю?

Следуя своей привычке, г-жа Гранде и здесь повышала людей рангом. Дело шло о простом канцелярском служителе, который, увидав, что красивая дама, приехавшая в экипаже, в таком смятении вошла в кабинет, остался из любопытства, под предлогом поправить огонь, и без того горевший превосходно. Люсьен взглядом выслал его. Молчание длилось по-прежнему.

- Как, милостивый государь, - произнесла наконец г-жа Гранде,- вы не удивлены, не поражены, не смущены, видя меня здесь?

- Признаюсь вам, сударыня, я только удивлен несомненно весьма лестным для меня шагом, которого я, однако, уже не заслуживаю.

Люсьен не мог заставить себя говорить невежливо, но тон, которым эти слова были сказаны, был бесконечно далек от тона страстного упрека и делал их холодно-оскорбительными. Обида вовремя поддержала поколебавшееся мужество г-жи Гранде. Первый раз в своей жизни г-жа Гранде оказалась робкой, потому что эта столь черствая, столь холодная душа уже несколько дней находилась во власти нежных чувств.

- Мне казалось, милостивый государь,- продолжала она голосом, дрожавшим от гнева,- если только я верно поняла ваши подчас немного длинные, торжественные уверения насчет вашей высокой добродетели, что вы притязаете на звание порядочного человека.

- Так как вы, милостивая государыня, оказываете мне честь, говоря обо мне, я признаюсь вам, что стараюсь быть справедливым и, не обольщаясь, определить свое место по отношению к окружающим и их место по отношению ко мне.

- Снизойдет ли ваша способность справедливо оценивать все до того, чтобы признать, насколько опасен мой теперешний шаг? Госпожа де Вез может узнать мою ливрею.

- Именно потому, сударыня, что я вижу всю опасность этого шага, я не знаю, как примирить его с понятием, которое я составил себе о высоком благоразумии госпожи Гранде.

- По-видимому, милостивый государь, вы позаимствовали у меня это редкое благоразумие и сочли полезным изменить за сутки все те чувства, уверения в которых возобновлялись без конца и надоедали мне ежедневно.

"Черт возьми, сударыня,- подумал Люсьен,- я не буду настолько любезен, чтобы позволить вам восторжествовать надо мною при помощи ваших туманных фраз!"

- Сударыня,- возразил он с величайшим спокойствием,- эти чувства, вспоминая о которых вы оказываете мне честь, испытали глубокое унижение оттого, что своим успехом они были обязаны не только самим себе. Они бежали, краснея за свою ошибку. Прежде чем исчезнуть, они получили скорбную уверенность, что обязаны кажущейся победою лишь весьма прозаическому обещанию предоставить место министра. Сердце, которое они - конечно, без достаточных оснований- думали тронуть, просто уступило честолюбивому расчету, и нежность оказалась только на словах. Словом, я убедился, что меня... обманывают, и своим отсутствием я лишь хотел, сударыня, попытаться избавить вас от объяснения. Так я понимаю свой долг порядочного человека.

Госпожа Гранде не отвечала.

"Что ж, - подумал Люсьен,- я отниму у вас всякую возможность притворяться непонимающей". И тем же тоном прибавил:

- С какой бы твердостью и мужеством сердце, привыкшее стремиться к возвышенному, ни переносило все огорчения, имеющие своим источником грубые чувства, есть такие несчастья, которые благородное сердце переносит с досадой, а именно, когда оно ошибается в своих расчетах. Я говорю вам об этом, сударыня, с сожалением и единственно потому, что вы меня к этому вынуждаете: быть может, вы... ошиблись насчет роли, которую вы с вашим высоким благоразумием назначили мне, желая воспользоваться моей неопытностью. Я хотел, сударыня, избавить вас от этих неприятных слов и в этом смысле, признаюсь, считал себя порядочным человеком, но вы настигли меня и здесь, в моем кабинете, где я хотел укрыться от вас...

Люсьен мог бы без конца продолжать эти нисколько не затруднительные для него оправдания; г-жа Гранде была сражена. Страдания ее уязвленной гордости были бы невыносимы, если бы, к счастью для нее, не подоспело более теплое чувство. При роковых и слишком правдивых словах о предоставлении места министра г-жа Гранде закрыла глаза носовым платком. Немного спустя Люсьену показалось, что он заметил у нее судорожное движение, заставившее ее менять позу в огромном позолоченном министерском кресле.

Люсьен невольно стал более внимательным. "Вот,- думал он,- как эти парижские комедиантки отвечают на упреки, на которые невозможно ответить!" Но его, помимо его желания, немного растрогала хорошо разыгранная сцена крайнего горя. К тому же тело, трепетавшее у него на глазах, было так прекрасно!

Госпожа Гранде сознавала, что надо какой угодно ценой остановить роковую тираду Люсьена, который мог разъяриться от звуков собственной речи и, пожалуй, взять на себя обязательства, не приходившие ему, быть может, в голову в начале разговора. Ей надо было хоть как-нибудь ответить, но она не чувствовала себя в состоянии говорить.

Речь Люсьена, которую г-жа Гранде находила бесконечно долгой, наконец кончилась, и г-жа Гранде нашла, что она кончилась слишком рано, так как надо было отвечать, а что могла она сказать? Под влиянием этого ужасного состояния все ее чувства изменились. Сперва она по привычке еще думала: "Какое унижение!" Однако вскоре она оказалась нечувствительной к страданиям гордости: она испытывала совсем иного рода страдание. От нее уходило то, что в течение нескольких дней составляло единственный интерес ее жизни. На что ей без этого ее салон, ее блестящие вечера, на которых было так весело и где можно было встретить лучшее придворное общество Людовика-Филиппа?

Госпожа Гранде нашла, что Люсьен прав; она сознавала, как неоснователен ее гнев, она больше не думала о нем, она шла дальше, она становилась на сторону Люсьена, восставая против самой себя.

Молчание длилось несколько минут; наконец г-жа Гранде отняла платок от глаз, и Люсьен был поражен необычайной переменой в ее лице. Впервые в жизни, по крайней мере на взгляд Люсьена, это лицо приняло женственное выражение. Но Люсьен, наблюдавший эту перемену, был мало ею тронут. Его отец, г-жа Гранде, Париж, честолюбие - все это в данную минуту утратило для него всякий смысл. Его душа могла бы откликнуться лишь на то, что происходило бы в Нанси.

- Я признаю свою вину, милостивый государь, однако то, что со мною случилось, должно польстить вам. За всю мою жизнь я только ради вас изменила долгу. Ваше ухаживание меня забавляло, но представлялось мне совершенно безопасным. Сознаюсь, меня увлекло честолюбие, а не любовь. Я уступила. Но сердце мое с тех пор переродилось.

При этих словах г-жа Гранде вся покраснела; она не смела взглянуть на Люсьена.

- Я имела несчастье привязаться к вам. Нескольких дней оказалось достаточно, чтобы без моего ведома в моем сердце произошла перемена. Я позабыла естественную с моей стороны заботу о возвышении моего дома. Другое чувство всецело овладело мною. Мысль о том, что я могу утратить ваше уважение, для меня невыносима. Я готова пожертвовать всем, чтобы снова заслужить его.

Тут г-жа Гранде снова закрыла лицо платком и лишь после этого решилась выговорить:

- Я порву с вашим отцом, откажусь от всяких надежд на министерский пост, но только не покидайте меня.

Произнеся эти слова, г-жа Гранде протянула Люсьену руку с грацией, поразившей его.

"Эта грация, эта удивительная перемена у столь гордой женщины - прямое следствие ваших личных достоинств,- подсказывало ему тщеславие.- Насколько это лучше, чем покорить женщину умелым обращением с ней!" Но Люсьен оставался равнодушным к льстивому голосу тщеславия. Его лицо выражало только холодный расчет.

Недоверчивость прибавляла: "Эта женщина, которая так удивительно хороша собой, несомненно полагается на действие своей красоты. Не дадим себя обмануть! Взвесим все: госпожа Гранде доказывает мне свою любовь, принося достаточно тяжелую жертву, попирая гордость, составляющую содержание всей ее жизни. Приходится верить этой любви... Но будем осторожны! Эта любовь должна выдержать испытания более решительные и более продолжительные, чем те, что были до сих пор.

Приятно то, что если это любовь подлинная, я не буду обязан ею жалости, это не будет любовь, вызванная "заразой", как говорит Эрнест".

Надо сознаться, что в то время, как Люсьен предавался этим мудрым рассуждениям, его лицо вовсе не напоминало героя романа. У него скорее был вид банкира, взвешивающего, подходит ли ему крупная спекуляция.

"Госпожа Гранде с ее тщеславием,- продолжал он,- может считать худшим из зол то, что ее покинут... Чтобы избегнуть этого унижения, она должна пожертвовать всем, даже интересами своего честолюбия. Весьма возможно, что к этим жертвам ее приводит не любовь, а всего-навсего тщеславие, и мое тщеславие оказалось бы слепым, если бы торжествовало при виде такого сомнительного успеха. Надо поэтому относиться к ней с полным уважением и почтительностью, но в конце концов ее присутствие здесь мне неприятно. Я чувствую себя не в состоянии подчиниться ее требованиям. Ее салон нагоняет на меня скуку. Надо вежливо дать ей это понять".

- Сударыня, я не позволю себе уклониться с вами от тона самой глубокой почтительности. Сближение на один миг, создавшее между нами интимную связь, могло явиться следствием недоразумения или ошибки, но я, тем не менее, ваш должник навсегда. Долг перед самим собою, сударыня, и, что еще больше, мое уважение к узам, соединившим нас на краткий миг, обязывают меня высказать вам всю правду. Мое сердце исполнено уважения и даже признательности, но любви я больше в нем не нахожу.

Госпожа Гранде взглянула на него глазами, красными от слез, однако напряженное внимание, с которым она слушала его, заставило ее сдержать слезы.

После небольшой паузы г-жа Гранде принялась плакать без удержу. Она посмотрела на Люсьена и осмелилась сделать необычайное признание:

- Все, что ты говоришь, правда; я умирала от честолюбия и от гордости. Будучи очень богатой, я поставила целью своей жизни добиться титула,- я решаюсь признаться тебе, как это ни горько, в этом смешном желании. Но не это заставляет меня краснеть в данную минуту. Я отдавалась тебе единственно из честолюбия, но сейчас я умираю от любви. Признаюсь, я недостойная женщина. Унижай меня, я заслуживаю всяческого презрения. Я умираю от любви и от стыда. Я падаю к твоим ногам, я прошу у тебя прощения. У меня уже нет ни честолюбия, ни даже гордости. Скажи мне, что ты хочешь, чтобы я сделала в будущем; я у твоих ног, унижай меня, сколько ты захочешь; чем больше ты меня унизишь, тем человечнее ты поступишь со мной...

"Неужели все это притворство?" - думал Люсьен, Он никогда не видел такой бурной сцены.

Она бросилась к его ногам. Встав из-за стола, Люсьен пытался ее поднять. При ее последних словах он почувствовал, что ее руки, ослабев, готовы выскользнуть из его рук.

Вскоре он почувствовал всю тяжесть ее тела: она была в глубоком обмороке.

Люсьен находился в замешательстве, но нисколько не был растроган. Его замешательство было вызвано только боязнью нарушить правила его личной морали: никогда не делать ненужного зла.

В эту минуту ему пришла в голову весьма странная мысль, которая сразу лишила его всякой возможности растрогаться. Третьего дня к г-же Гранде, у которой было имение в окрестностях Лиона, пришли просить пожертвования в пользу несчастных, обвиненных по апрельскому процессу*, которых в мороз собирались перевезти из Перрашской тюрьмы в Париж и у которых не было теплой одежды**.

* (...пришли просить пожертвования в пользу несчастных, обвиненных по апрельскому процессу...- Здесь речь идет о так называемом "апрельское заговоре". Закон об "ассоциациях" (26 марта 1834 года), запрещавший всякого рода политические общества и направленный против рабочих и республиканцев, вызвал ряд революционных вспышек во всей Франции, в частности в Париже и в Лионе. В Париже восстание закончилось избиением на Трансноненской улице (14 апреля). В Лионе восстание происходило 9-14 апреля и было подавлено с той же жестокостью. Арестованные повстанцы были привезены в Париж, где их судила палата пэров. Лионские революционеры были приговорены к высылке или тюрьме. Префектом Лиона был в то время граф де Гас-парен, который за подавление восстания был награжден командорским орденом Почетного Легиона и званием пэра Франции.)

** (См. газеты за первые числа марта 1835 г. (Прим, автора.))

- Мне позволительно, милостивые государи,- ответила она просителям,- считать ваше обращение ко мне довольно странным. Вам, по-видимому, неизвестно, что мой муж государственный служащий, а господин префект Лиона запретил этот сбор.

Она сама рассказывала об этом своим гостям. Люсьен посмотрел на нее и сказал, не сводя с нее взора:

- При теперешних морозах человек двенадцать этих оборванцев умрут на своих тележках: на них только летнее платье, а одеял им не дают.

- Меньше будет работы для парижского суда,- заметил толстый депутат, один из июльских героев.

Взор Люсьена был устремлен на г-жу Гранде, а она и бровью не повела.

Теперь, в обмороке, ее черты, не выражавшие ничего, кроме свойственного им высокомерия, напомнили ему то выражение, какое они имели, когда он набросал ей картину гибели арестантов, умирающих от холода и голода на своих тележках, и в разгаре любовной сцены Люсьен повел себя как человек определенных политических воззрений.

"Что мне делать с этой женщиной? - подумал он.- Надо быть гуманным, наговорить ей хороших слов и какой угодно ценой заставить ее вернуться домой".

Он осторожно прислонил ее к креслу. Она все еще сидела на полу.

Он запер дверь на ключ. Затем, обмакнув свой носовой платок в скромный фаянсовый кувшин с водой, единственную посуду в канцелярии, он смочил ей лоб, щеки и шею, не отвлекшись ни на минуту зрелищем ее красоты.

"Будь я злым человеком, я позвал бы на помощь Дебака: у него в кабинете есть всякие ароматические воды".

Госпожа Гранде наконец вздохнула.

"Не надо, чтобы она увидела себя на полу: это ей напомнило бы тяжелую сцену".

Он схватил ее поперек талии и усадил в большое позолоченное кресло. Прикосновение к этому очаровательному телу, однако, немного напомнило ему, что у него в объятиях находится одна из самых красивых женщин Парижа, которою он может вполне располагать. Ее красота заключалась не в выразительности и грациозности, а была подлинной красотой форм, и потому она почти ничего не проигрывала от обморока.

Госпожа Гранде немного пришла в себя: она смотрела на него, полураскрыв глаза, потому что у нее ослабели веки.

Люсьен подумал, что ему следует поцеловать ей руку. Это более всего ускорило возвращение в чувство бедной влюбленной женщины.

- Вы придете ко мне? - спросила она шепотом, еле внятно выговаривая слова.

- Разумеется, можете быть уверены. Но этот кабинет - опасное место. Дверь заперта, в нее могут постучать. Маленький Дебак может явиться сюда каждую минуту...

Мысль об этом злом человеке вернула силы г-же Гранде.

- Будьте так добры проводить меня до кареты.

- Не следует ли сказать вашим слугам, что вы вывихнули ногу?

Она посмотрела на него глазами, в которых сияла самая пылкая любовь.

- Великодушный друг! Вы неспособны скомпрометировать меня и хвастаться своим торжеством! Какое у вас благородное сердце!

Люсьен почувствовал себя умиленным, и это было ему неприятно. Он положил на спинку кресла руку г-жи Гранде, которая опиралась на него, и поспешно спустился во двор, чтобы с растерянным видом объявить слугам:

- Госпожа Гранде вывихнула себе ногу! Может быть, даже сломала ее. Идите скорее!

Один из чернорабочих, работавших во дворе, подержал лошадей, пока кучер и выездной лакей поднялись наверх и. помогли г-же Гранде добраться до кареты.

Она пожала руку Люсьену со всей силой, какая у нее еще сохранилась. Ее глаза снова стали выразительными, и в них можно было прочесть мольбу, когда она ему сказала, уже сидя в карете:

- До вечера!

- Конечно, сударыня, я приду справиться о вашем здоровье.

Слугам, которых поразил взволнованный вид их госпожи, приключение показалось весьма подозрительным. Эти люди в Париже становятся хитрыми. Они поняли, что ее состояние вызвано не одними только физическими страданиями.

Люсьен снова заперся на ключ в своем кабинете.

Он большими шагами расхаживал из угла в угол по маленькой комнате.

"Неприятная сцена! - подумал он. - Неужели это комедия? Неужели она преувеличила все, что чувствовала? Обморок был настоящий, насколько я могу в этом разбираться... Вот оно, торжество тщеславия!.. Оно не доставляет мне никакого удовольствия".

Он захотел продолжить ранее начатое донесение, но заметил, что пишет глупости. Он отправился домой, велел оседлать лошадь, переехал Гренельский мост и вскоре очутился в Медонском лесу; там он пустил лошадь шагом и принялся обдумывать свое положение. Острее всего он чувствовал угрызения совести оттого, что растрогался в момент, когда г-жа Гранде отняла платок от лица, и еще сильнее оттого, что взволновался в момент, когда поднимал ее, сидевшую в обмороке на полу, чтобы усадить в кресло.

"Ах, если я не верен госпоже де Шастеле, она будет иметь основания быть неверной в свою очередь!

Мне кажется, она начала неплохо,- возразил он сам себе.- Черт возьми, роды,- нечего сказать, пустяк!

Поскольку никто на свете не видит, как я смешон,- ответил себе обиженно Люсьен,- всего этого не существует. Смешное нуждается в зрителях, иначе его не существует".

Вернувшись в Париж, Люсьен поехал в министерство, велел доложить о себе г-ну де Везу и попросил у него месячный отпуск. Министр, уже три недели бывший министром лишь наполовину и превозносивший сладость отдыха, otium cum dignitate*, как часто повторял он, был удивлен и пришел в восторг от бегства адъютанта враждебно настроенного к нему генерала.

* (Почетного отдыха (лат.).)

"Что бы это могло означать?" - думал г-н де Вез.

Люсьен, имея в кармане разрешение на отпуск, составленное им самим по всем правилам и подписанное министром, поехал к матери и сообщил ей, что едет в деревню на несколько дней.

- В какую сторону? - с тоскою спросила она,

- В Нормандию,- ответил Люсьен, поняв взгляд матери.

Ему было немного совестно обманывать такую хорошую мать, но ее вопрос: "В какую сторону?" - окончательно рассеял его угрызения совести.

"Мать ненавидит госпожу де Шастеле",- думал он. Эта мысль послужила ответом на все.

Написав несколько слов отцу, он проехал верхом к г-же Гранде, которую нашел очень слабой. Он был с нею очень вежлив и обещал вернуться вечером.

Вечером он уехал в Нанси, не сожалея ни о чем в Париже и всем сердцем желая, чтобы г-жа Гранде его забыла.

........................................................

предыдущая главасодержаниеследующая глава





© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2013-2017
При копировании материалов просим ставить активную ссылку на страницу источник:
http://henri-beyle.ru/ 'Henri-Beyle.ru: Стендаль (Мари-Анри Бейль)'

Рейтинг@Mail.ru