БИБЛИОТЕКА
БИОГРАФИЯ
ПРОИЗВЕДЕНИЯ
ССЫЛКИ
О САЙТЕ





предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава пятая

Все это произошло в одну минуту. Раны Фабрицио оказались нетяжелыми; ему перевязали руку, разрезав на бинты рубашку полковника. Постель ему хотели устроить во втором этаже харчевни.

- Но пока я буду нежиться наверху,- сказал Фабрицио вахмистру,- моей лошади станет скучно одной в конюшне, и она уйдет с другим хозяином.

- Неплохая смекалка для новобранца,- сказал вахмистр.

И Фабрицио уложили на свежей соломе прямо в яслях, к которым была привязана его лошадь.

Он чувствовал большую слабость, поэтому вахмистр принес ему мисочку подогретого вина, а затем остался побеседовать с ним. В разговоре он несколько раз похвалил нашего героя, и тот вознесся на седьмое небо.

Фабрицио проснулся только на рассвете; лошади протяжно ржали, бились и топали; конюшня была полна дыма. Сперва Фабрицио не мог понять, откуда этот шум, не соображал даже, где он находится; наконец, едва не задохнувшись от дыма, он догадался, что дом горит. Вмиг он был уже во дворе и сидел на лошади. Он поднял голову: дым валил из двух окон над конюшней, черные его клубы затягивали крышу и кружились вихрем. За ночь в харчевню "Белая лошадь" набралось не меньше сотни беглецов, все кричали и ругались. Пять - шесть человек, которых успел разглядеть Фабрицио, явно были совсем пьяны; один из них хотел задержать его и кричал: "Куда ты ведешь мою лошадь?"

Проскакав четверть лье, Фабрицио обернулся и увидел, что за ним никто не гонится. Дом пылал. Фабрицио узнал мост, вспомнил о своей ране и только тогда почувствовал, как горит рука и больно стягивает ее перевязка. "А что сталось со стариком-полковником? Он отдал свою рубашку, чтобы мне перевязали руку". Но в это утро наш герой проявлял удивительное хладнокровие: большая потеря крови избавила его от романических свойств характера.

"Направо! - сказал он себе.- Подальше отсюда!" Он спокойно поехал берегом реки, которая ниже моста поворачивала вправо от дороги. Ему вспомнились советы доброй маркитантки. "Какой друг! - думал он.- Какая открытая душа!"

Проехав около часу, он вдруг ослаб. "Что это? Неужто в обморок упаду? - думал он.- Если я потеряю сознание, у меня украдут лошадь да, пожалуй, еще и разденут, и тогда прощай моя казна" У него уже не хватало сил править лошадью, он только старался как-нибудь удержаться в седле; какой-то крестьянин, вскапывавший поле около дороги, заметил его бледность и, подойдя к нему, дал ему стакан пива и кусок хлеба.

- Поглядел я на вас,- сказал крестьянин,- и думаю: "Бледный какой! Видно, из тех, что были вчера ранены в большом сражении".

Помощь пришла как нельзя более кстати. Когда Фабрицио поднес хлеб ко рту, у него уже было темно в глазах. Подкрепившись, он поблагодарил крестьянина и спросил:

- Где я сейчас?

Крестьянин ответил, что отсюда меньше лье до городка Зондерс, где ему окажут всякую помощь. Фабрицио добрался до этого городка, почти ничего не сознавая и думая только о том, как бы не упасть с лошади. Увидев широко открытые ворота, он въехал в них: это был трактир "Скребница". Тотчас из дому выбежала хозяйка, добрая толстуха необъятных размеров; дрожащим от жалости голосом она позвала на помощь. Две молодые девушки помогли Фабрицио слезть с лошади, и едва он ступил на землю, как сразу же лишился чувств. Позвали хирурга, тот пустил ему кровь. В течение нескольких дней Фабрицио не чувствовал, что с ним делают: он почти все время был в забытьи.

Колотая рана в бедре угрожала нагноением. Минутами Фабрицио приходил в сознание, тогда он просил позаботиться о его лошади и все твердил, что хорошо заплатит,- это обижало добрую хозяйку и ее дочерей. Уход за ним был прекрасный, и через две недели он мало-помалу начал поправляться, как вдруг однажды вечером заметил, что у его хозяек очень встревоженный вид. Вскоре в его комнату вошел немецкий офицер; немец о чем-то спрашивал, и ему отвечали на языке, незнакомом Фабрицио, но он сразу догадался, что речь идет о нем, и притворился спящим. Через некоторое время, решив, что офицер уже ушел, он позвал хозяек:

- Зачем приходил этот офицер? Меня хотят внести в список военнопленных и арестовать?

Хозяйка со слезами на глазах подтвердила это.

- Послушайте, у меня в доломане спрятаны деньги! - воскликнул он, приподнявшись на постели.- Купите мне штатское платье, и нынче же ночью я уеду верхом на своей лошади. Один раз вы уже спасли мне жизнь, приютив меня в тот день, когда я мог упасть и умереть на улице. Спасите меня еще раз! Помогите мне вернуться к матери!

Тут обе дочери хозяйки расплакались: они боялись за Фабрицио; а так как они плохо понимали по-французски, то подошли к постели и принялись расспрашивать его. Потом они стали о чем-то спорить с матерью по-фламандски и поминутно обращали на Фабрицио жалостливый взгляд; он понял, что его бегство может сильно повредить им, но они готовы подвергнуть себя опасности ради него. Он горячо поблагодарил их, прижав руки к груди. Еврей, проживавший в этом городке, раздобыл для него всю необходимую одежду и доставил ее в десять часов вечера; но когда хозяйские дочери сравнили принесенный сюртук с доломаном Фабрицио, то увидели, что его необходимо ушить. Обе немедленно принялись за работу: времени нельзя было терять. Фабрицио показал, где у него спрятаны золотые, и попросил зашить их в купленную для него одежду. Вместе с платьем еврей принес и пару превосходных новых сапог. Фабрицио без малейших колебаний попросил славных девушек разрезать его гусарские сапоги в местах, которые он укажет, и бриллианты были спрятаны за подкладку новых сапог.

Большая потеря крови и слабость, которую это вызвало, привели к странному явлению: Фабрицио почти совсем забыл французский язык; он обращался к своим хозяйкам по-итальянски, а они говорили только на фламандском наречии,- словом, собеседники понимали друг друга лишь с помощью жестов. Когда девушки увидели бриллианты, то обе, хотя и были совершенно бескорыстны, пришли в безмерный восторг: они приняли Фабрицио за переодетого принца. Младшая и более наивная из двух сестер, Аникен, в простоте душевной расцеловала Фабрицио. Он же, со своей стороны, находил обеих сестер прелестными, и в полночь, когда хирург позволил ему для подкрепления сил перед дальней дорогой выпить немного вина, ему почти не хотелось уезжать. "Где мне будет лучше, чем здесь?" - думал он. Все же около двух часов ночи он встал и оделся. Но, выходя из комнаты, он узнал от доброй хозяйки, что его лошадь увел тот самый офицер, который несколько часов назад осматривал дом.

- Ах, мерзавец! - выругался Фабрицио.- Ограбил раненого!

Юный итальянец не был философом: он даже не вспомнил, как он сам приобрел эту лошадь.

Аникен, проливая слезы, сказала, что для него наняли лошадь. Ей жаль было расстаться с ним. Прощание было очень нежным. Два рослых молодца, родственники доброй хозяйки, подняли Фабрицио и подсадили в седло; дорогой они поддерживали его, чтобы он не упал с лошади, а третий провожатый шел на несколько сот шагов впереди маленького каравана и смотрел, нет ли на дороге подозрительных патрулей. Часа через два они сделали остановку в доме, принадлежавшем двоюродной сестре хозяйки "Скребницы". Как Фабрицио ни уговаривал своих спутников распрощаться с ним, они не согласились, заявив, что никто лучше их 'не знает лесных дорог и тропинок.

- Но завтра утром станет известно, что я бежал, а когда увидят, что и вас нет в городе, ваше отсутствие вам очень повредит! - говорил Фабрицио.

Снова пустились в путь. К счастью, на рассвете равнину затянул густой туман. К восьми часам утра прибыли в маленький городок. Один из молодых людей пошел узнать, не угнал ли неприятель почтовых лошадей. Оказалось, что смотритель станции успел их спрятать, а в конюшню поставил жалких кляч, которых где-то раздобыл. Отправились отыскивать лошадей в болотах, куда они были отведены, и через три часа Фабрицио, к которому вернулись силы, сел в дрянной кабриолет, запряженный, однако, парой хороших почтовых лошадей. Минута прощания с молодыми людьми, родственниками хозяйки, была глубоко трогательной. Как ни старался Фабрицио найти удобный предлог, чтобы заплатить им, они отказались взять с него деньги.

- Вам, сударь, сейчас деньги нужнее, чем нам,- твердили эти славные люди.

Наконец они отправились в обратный путь. Фабрицио, несколько возбужденный от дорожных волнений, послал с ними письма, в которых пытался излить все свои чувства к добрым хозяйкам. Он писал со слезами на глазах, и, несомненно, в его письме к юной Аникен сквозила любовь.

Весь остальной его путь прошел без особых приключений. Прибыв в Амьен, он стал чувствовать сильную боль от колотой раны в бедре; деревенский лекарь не позаботился хорошенько прочистить рану, и, несмотря на кровопускания, в ней образовался гнойник. За две недели, проведенные Фабрицио в гостинице, которую содержало жадное и льстивое семейство, союзники захватили Францию, а Фабрицио столько думал обо всем происшедшем, что стал как бы другим человеком. Он остался ребенком только в одном отношении: ему очень хотелось знать, было ли то, что он видел, действительно сражением и было ли это сражение битвой при Ватерлоо. Впервые в жизни чтение доставляло ему удовольствие: он все надеялся отыскать в газетах или в рассказах об этой битве описание тех мест, по которым он проезжал в свите маршала Нея и другого генерала. Из Амьена он почти каждый день писал своим милым приятельницам, хозяйкам "Скребницы". Выздоровев, он немедленно переехал в Париж и в своей прежней гостинице нашел десятка два писем от матери и тетки, в которых обе они умоляли его поскорее вернуться. Последнее письмо графини Пьетранера содержало какие-то таинственные намеки, очень его встревожившие. Письмо это прогнало прочь все его нежные мечтания. При его складе характера достаточно было одного слова, чтобы он увидел впереди величайшие бедствия для себя, а дальше начинало работать воображение и рисовало ему ужасающие подробности этих бедствий.

"Ни в коем случае не подписывай письма, в которых подаешь нам вести о себе,- писала графиня.- Ни в коем случае не приезжай прямо на озеро Комо: остановись в Лугано, на швейцарской территории". В этот городок он должен приехать под фамилией Кави; в лучшей гостинице его встретит бывший лакей графини, который передаст ему на словах, что делать дальше. Письмо кончалось следующими строками: "Всячески скрывай свой безумный поступок и, главное, не носи при себе никаких бумаг - ни печатных, ни рукописных: в Швейцарии ты будешь окружен друзьями св. Маргариты*. Если у меня будут деньги, - писала графиня,- я пошлю кого-нибудь в Женеву, в гостиницу "Весы", и тогда тебе сообщат кое-какие подробности, о которых я не могу писать, а между тем тебе необходимо узнать их до твоего возвращения. Но ради бога не задерживайся ни одного дня в Париже: тебя опознают там наши шпионы".

* (Благодаря г-ну Пеллико** это наименование приобрело европейскую известность: так называется в Милане улица, где находятся здание полиции и тюрьма. (Прим. автора).)

** (Пеллико, Сильвио (1789-1854) - итальянский писатель. Обвиненный в карбонаризме, он был приговорен к пятнадцати годам тюремного заключения в крепости Шпильберг (Моравия), где провел восемь лег. В его воспоминаниях ("Мои темницы", 1833 г.) миланская полиция нередко называется по имени улицы, где она помещалась,- Санта Маргарита.)

Воображение Фабрицио начало рисовать ему самые фантастические вещи, и его занимало теперь только одно: о каких загадочных обстоятельствах хотела сообщить ему тетка. Он немедленно выехал из Франции; дорогой до границы его два раза арестовывали, но он сумел выпутаться; этими неприятностями он был обязан своему итальянскому паспорту и странному званию "торговец барометрами", совсем не подходившему человеку с таким юным лицом и рукой на перевязи.

Наконец он прибыл в Женеву, встретился со слугой своей тетки, и тот сообщил, по ее поручению, что в миланскую полицию донесли, будто Фабрицио был послан к Наполеону с какими-то предложениями от тайного общества заговорщиков, существующего в бывшем Итальянском королевстве. "Если цель его путешествия была иной,- говорилось в доносе,- зачем же он принял чужую фамилию?" Маркиза дель Донго пытается доказать истину, а именно: 1) что Фабрицио никуда не уезжал из Швейцарии; 2) что он неожиданно уехал из замка, поссорившись со своим старшим братом.

Фабрицио с гордостью слушал этот рассказ. "Значит, меня почитают чем-то вроде посла при Наполеоне!..- думал он.- Мне будто бы выпала честь говорить с этим великим человеком! Вот дал бы бог!" Он вспомнил, что его предок в седьмом колене - внук дель Донго, прибывшего в Милан в свите Сфорца, удостоился чести быть обезглавленным, ибо враги герцога захватили его, когда он пробирался в Швейцарию для переговоров с кантонами относительно вербовки солдат. Перед глазами Фабрицио встала гравюра в родословной дель Донго, изображавшая это событие. Расспрашивая лакея, Фабрицио узнал одну подробность, о которой тот в порыве негодования рассказал вопреки неоднократным запретам графини: донос в миланскую полицию сделал его старший брат Асканьо. Это страшное известие привело в исступление нашего героя. Путь из Женевы в Италию идет через Лозанну; Фабрицио решил отправиться немедленно и проделать пешком переход в десять или двенадцать лье, хотя самое большее через два часа в Лозанну должен был выехать дилижанс. В Женеве, в одной из унылых швейцарских кофеен, он на прощание затеял ссору с каким-то молодым человеком, который, как заявил Фабрицио, "весьма странно" смотрел на него. Это было совершенно верно- молодой обыватель Женевы, человек флегматичный, положительный и помышлявший только о деньгах, принял его за сумасшедшего: Фабрицио бросал на всех сидевших в кофейне свирепые взгляды и пролил на свои панталоны чашку кофе, которую ему подали. В этой ссоре первый порыв Фабрицио было вполне в духе XVI века: вместо того чтобы завести речь о дуэли, он выхватил кинжал и бросился на молодого женевца с намерением заколоть его. В пылу возмущения Фабрицио позабыл все преподанные ему правила чести: в нем заговорил инстинкт или, вернее, воспоминания детства.

Доверенный человек графини, с которым он встретился в Лугано, еще более разжег его ярость, сообщив ему новые подробности. Фабрицио любили в Грианте, никто там не проговорился, все притворялись, будто верят, что он уехал в Милан, и если б не любезная помощь брата, миланская полиция никогда не обратила бы внимания на его отсутствие.

- Таможенной страже наверняка сообщили ваши приметы,- сказал Фабрицио посланец его тетки. - Если мы пойдем по большой дороге, на границе Ломбардо-Венецианского королевства вас арестуют.

Фабрицио и его спутники прекрасно знали каждую тропинку в горах, отделяющих Лугано от озера Комо; они оделись охотниками, иначе говоря контрабандистами, а так как их было трое и выражение лиц было у них довольно решительное, стражники, повстречавшиеся им, только поздоровались с ними. Фабрицио постарался явиться в замок лишь около полуночи,- в этот час его отец и все лакеи с пудреными волосами уже давно спали. Он без труда спустился в глубокий ров и пробрался в замок через подвальное окошко; в подвале его уже дожидались мать и тетка, вскоре прибежали сестры. Долго чередовались восторги, нежности, слезы, а когда пятеро счастливцев, не веривших своему счастью, обрели наконец способность говорить рассудительно, первые проблески зари указали им, что время летит.

- Надеюсь, твой брат не догадывается, что ты вернулся,- сказала графиня Пьетранера.- После его благородного поступка я перестала с ним разговаривать, и, к великой моей чести, это уязвило его самолюбие. Нынче вечером я удостоила его беседой: мне нужен был какой-нибудь предлог, чтобы скрыть свою безумную радость, иначе она могла вызвать у него подозрения. Заметив, как он гордится нашим мнимым примирением, я воспользовалась его веселым расположением духа и за ужином подпоила его - сегодня он не вздумает притаиться где-нибудь в засаде и шпионить по своему обычаю.

- Нашего гусара надо спрятать у тебя в комнатах,- сказала маркиза,- ему нельзя сейчас уехать. От волнения мы не можем собраться с мыслями, а ведь надо придумать, как нам перехитрить эту ужасную миланскую полицию.

Так и было сделано; но на другой день маркиз и его старший сын заметили, что маркиза безвыходно сидит в комнате золовки. Мы не будем останавливаться на описании порывов нежности и радости, которым все еще предавались эти создания, чувствовавшие себя теперь вполне счастливыми. Сердца итальянцев гораздо более, чем наши, терзаются подозрениями и безумными фантазиями, порожденными пылким воображением, зато и радость они переживают сильнее и дольше, чем мы. В тот день графиня и маркиза как будто лишились рассудка. Фабрицио пришлось еще раз рассказать о всех своих приключениях. Наконец решено было отправиться в Милан, чтоб укрыть там свою радость,- настолько

им казалось трудным таить ее дольше от надзора самого маркиза и его сына Асканьо.

Добраться до Комо решили на своей лодке - иной способ вызвал бы тысячи подозрений. Но когда причалили к пристани в Комо, маркиза вдруг вспомнила, что позабыла в Грианте весьма нужные ей бумаги, и поспешила послать за ними гребцов, поэтому они не могли никому рассказать, как провели обе дамы время в этом городе. А они тотчас по прибытии наняли одну из колясок, которые поджидают седоков у высокой средневековой башни, возвышающейся над воротами миланской заставы. Из города выехали тотчас же, так что кучер не успел ни с кем и словом перемолвиться. Проехав с четверть лье, дамы встретили знакомого молодого охотника, и тот, видя, что они едут без спутника, любезно предложил проводить их до ворот Милана, так как сам собирался поохотиться в его окрестностях. Все шло отлично, и дамы превесело разговаривали с молодым путешественником, как вдруг на том повороте, где дорога огибает очаровательный лесистый холм Сан-Джованни, три переодетых жандарма схватили лошадей под уздцы.

- Ах, муж выдал нас! - воскликнула маркиза и лишилась чувств.

Жандармский вахмистр, стоявший немного поодаль, подошел, пошатываясь, к экипажу и сказал пьяным голосом:

- Весьма огорчен возложенным на меня поручением, но вынужден вас арестовать, генерал Фабио Копти.

Фабрицио решил, что вахмистр в насмешку назвал его генералом. "Я тебе отплачу за это",- сказал он про себя. Он смотрел на переодетых жандармов, выжидая удобной минуты, чтобы выпрыгнуть из коляски и бежать через поле.

Графиня, улыбаясь на всякий случай, сказала вахмистру:

- Что это вы, любезный! Неужели вы принимаете за генерала Конти вот этого шестнадцатилетнего мальчика?

- А вы разве не дочь генерала? - спросил вахмистр.

- Посмотрите хорошенько на моего отца,- сказала графиня, указывая на Фабрицио.

Жандармы захохотали во все горло.

- Прошу не рассуждать! Предъявите паспорта!..- потребовал вахмистр, обиженный всеобщей веселостью.

- Наши дамы не берут с собой паспортов, когда едут в Милан,- с невозмутимым спокойствием сказал кучер.- Они едут из своего поместья Грианта. Вот эта дама - графиня Пьетранера, а та - маркиза дель Дон го.

Огорошенный вахмистр подошел к жандармам, державшим под уздцы лошадей, и стал совещаться с ними. Совещание длилось минут пять, но графиня прервала его, попросив, чтобы кучеру разрешили проехать несколько шагов и поставить коляску в тень. Солнце палило нещадно, хотя было только одиннадцать часов утра. Фабрицио зорко поглядывал во все стороны, отыскивая путь к бегству, и увидел, как полевой тропинкой на пыльную большую дорогу вышла молоденькая девушка лет четырнадцати - пятнадцати, которая тихонько плакала, закрыв лицо платком. Она шла между двумя жандармами в мундирах, а за нею, также под конвоем двух жандармов, с подчеркнутой важностью выступал сухопарый высокий человек, словно префект в торжественной процессии.

- Где это вы их нашли? - спросил вахмистр, которого совсем разобрал хмель.

- Бежали через поле, и паспортов никаких при них нет.

Вахмистр, видимо, совсем потерял голову: вместо двух пленников, которых надобно было захватить, у него оказалось целых пять. Он отошел со своим штабом на несколько шагов, оставив только двух человек: одного, чтобы стеречь величественного арестанта, и другого - держать лошадей.

- Останься! - шепнула графиня Фабрицио, видя, что он выскочил из коляски.- Все обойдется.

Слышно было, как один из жандармов кричал:

- Все равно! Паспортов у них нет? Нет. Значит, правильно мы их задержали.

У вахмистра, казалось, не было такой уверенности - фамилия графини Пьетранера встревожила его: он знал графа Пьетранеру, но о смерти графа ему не было известно.

"Генерал не такой человек, чтоб простить обиду, если я некстати арестую его жену!" - думал он.

Во время этого долгого обсуждения графиня завязала разговор с молодой девушкой, стоявшей около коляски на пыльной дороге,- графиню поразила ее красота.

- У вас заболит голова от солнца, сударыня. Этот славный солдат, - добавила она, посмотрев на жандарма, державшего лошадей,- конечно, позволит вам сесть в коляску.

Фабрицио, который бродил вокруг экипажа, подошел, чтобы помочь девушке. Он поддержал ее под руку, и девушка уже ступила на подножку, как вдруг ее величественный спутник, стоявший в шести шагах от коляски, крикнул сиплым от важности басом:

- Стойте на дороге, неприлично садиться в чужой экипаж.

Фабрицио не расслышал этого приказа. Девушка сразу повернулась и спрыгнула с подножки, а так как Фабрицио все еще поддерживал ее, она упала в его объятия. Он улыбнулся, она густо покраснела, и, когда соскользнула на землю, они еще одно мгновение глядели друг на друга.

"У меня была бы очаровательная подруга в тюрьме!- подумал Фабрицио.- Какая глубина мысли начертана на ее челе!.. Она рождена для большой любви".

Подошел вахмистр и спросил властным тоном:

- Которая из дам Клелия Конти?

- Я,- ответила девушка.

- А я генерал Фабио Конти! - воскликнул важный старик.- Я камергер его высочества принца Пармского. Я считаю просто недопустимым, чтобы с человеком моего звания обращались словно с каким-нибудь вором.

- Позавчера, когда вы садились в лодку на пристани в Комо, вы послали к черту инспектора полиции за то, что он потребовал у вас паспорт. А сегодня он вас пошлет прогуляться под конвоем.

- Мы тогда уже отплыли от берега, я спешил, потому что надвигалась гроза. Какой-то человек в штатском крикнул мне с пристани, чтобы я вернулся, я ему назвал себя, и мы поплыли дальше.

- А нынче утром вы убежали из Комо.

- Люди моего звания не берут паспортов, когда едут из Милана посмотреть на озеро. Сегодня утром в Комо мне сказали, что на заставе меня арестуют. Я вышел из города пешком вместе с дочерью, надеясь встретить на дороге какой-нибудь экипаж, который довезет меня до Милана, а там я немедленно подам жалобу генерал-губернатору провинции.

У вахмистра, видимо, гора с плеч свалилась.

- Ну, генерал, вы арестованы, и я отвезу вас в Милан. А вы кто такой? - спросил он Фабрицио.

- Мой сын,- ответила графиня.- Асканьо, сын дивизионного генерала Пьетранеры.

- Без паспорта, графиня? - спросил вахмистр, сразу смягчившись.

- Он так молод, что еще не брал паспорта. Он никогда не путешествует один, а только со мной.

Во время этого разговора генерал пререкался с жандармами, выказывая все более и более оскорбленное достоинство.

- Зачем столько слов тратить? - сказал один из жандармов.- Вы арестованы. И баста.

- Скажите еще спасибо,- заметил вахмистр,- что мы разрешаем вам нанять у какого-нибудь крестьянина лошадь, а то, несмотря на пыль и жару и на ваше камергерское звание, пришлось бы вам шагать пешком, а мы ехали бы по бокам у вас на лошадках.

Генерал начал браниться.

- Эй, замолчи лучше! - оборвал его жандарм.- Где твой генеральский мундир? Этак всякий проходимец может назваться генералом.

Генерал совсем вышел из себя. А в коляске тем временем дела шли превосходно.

Графиня уже распоряжалась жандармами, словно своими слугами. Она дала экю одному из них и послала его в таверну, видневшуюся в двухстах шагах, велев принести оттуда вина и, главное, холодной воды. Улучив минутку, она успокоила Фабрицио, который упорно хотел бежать в лес, покрывавший холм. "У меня хорошие пистолеты",- говорил он. От разгневанного генерала графиня добилась, чтобы он разрешил дочери сесть в коляску. По этому поводу генерал, любивший поговорить о себе и своей родне, сообщил дамам, что его дочери только двенадцать лет, ибо она родилась 27 октября 1803 года, но она такая умница, что все дают ей четырнадцать и даже пятнадцать лет.

"Какой ограниченный человек!" - говорили глаза графини и маркизы. Благодаря графине все уладилось после переговоров, тянувшихся целый час. У одного из жандармов вдруг оказалось какое-то дело в соседней деревне, и, когда графиня сказала ему: "Вы получите десять франков",- он уступил свою лошадь генералу Конти.

Вахмистр уехал с генералом, а все остальные жандармы расположились под деревом в компании четырех огромных оплетенных бутылей, которые принес с помощью крестьянина жандарм, посланный в таверну. Достойный камергер разрешил Клелии Конти занять место в коляске любезных дам, чтобы возвратиться в Милан, а сына храброго генерала Пьетранеры никто и не подумал арестовать. В пути, после первых минут, посвященных обмену учтивыми словами и обсуждению нежданного происшествия, Клелия Конти заметила, что графиня, такая красавица, смотрит на Фабрицио восторженным взглядом,- разумеется, она не мать ему. Особенно же пробудили в ней любопытство неоднократные намеки на какой-то героический, отважный и в высшей степени опасный поступок, который он недавно совершил; но при всем своем уме юная Клелия не могла угадать, о чем шла речь.

Она с удивлением рассматривала юного героя, и ей казалось, что его глаза еще горят огнем недавних подвигов. А он был несколько смущен необыкновенной красотой этой двенадцатилетней девочки, красневшей от его восхищенных взглядов.

Не доезжая одного лье до Милана, Фабрицио сказал, что хочет навестить своего дядю, и простился с дамами.

- Если я выпутаюсь из этой истории,- сказал он Клелии,- я приеду в Парму полюбоваться прекрасными картинами в ее галереях. Удостойте запомнить мое имя: Фабрицио дель Донго.

- Отлично! - воскликнула графиня.- Вот как ты умеешь хранить свое инкогнито! Сударыня, удостойте, пожалуйста, запомнить, что этот гадкий мальчик - мой сын и фамилия его - Пьетранера, а вовсе не дель Донго.

Вечером, очень поздно, Фабрицио вошел в Милан через ворота Ренца, которые ведут к бульвару, модному месту прогулок. Отправка двух слуг в Швейцарию истощила скудные сбережения маркизы и ее золовки, но, к счастью, у Фабрицио еще осталось несколько наполеондоров и один бриллиант, который решено было продать.

Обеих дам в городе знали и любили. Самые влиятельные и благочестивые особы из австрийской партии стали хлопотать за Фабрицио перед бароном Биндером, начальником полиции. Эти господа, по их заверениям, не понимали, как можно принять всерьез выходку шестнадцатилетнего мальчика, который поссорился со старшим братом и убежал из родительского дома.

- Моя обязанность все принимать всерьез,- кротко ответил Биндер, человек благоразумный и унылый. Он в ту пору учредил пресловутую миланскую полицию и поставил своей задачей предотвратить революцию, подобную той, что в 1746 году изгнала австрийцев из Генуи*. Миланская полиция, которую приключения гг. Пеллико и Андриана** сделали знаменитой, не была жестокой в точном смысле этого слова: она методически и безжалостно следовала суровым законам. Император Франц II хотел потрясти ужасом пламенное воображение итальянцев.

* (Революцию, подобную той, что в 1746 году изгнала австрийцев из Генуи.- Во время австро-французской войны в 1746 г. Генуя, бывшая союзницей Франции, была принуждена сдаться австрийцам. Чрезмерная контрибуция и налоги вызвали народное возмущение, направленное против австрийцев и генуэзской аристократии. Австрийцы были изгнаны из города, где была учреждена республика (декабрь 1746 г.).)

** (Андриан, Александр (1797-1862) - итальянский революционный деятель, родом француз, за участие в движении карбонариев приговоренный к бессрочному заключению в Шпильберге, где пробыл восемь лет (1824-1832 гг.). В 1837-1838 гг. опубликовал "Воспоминания государственного преступника" в четырех томах.)

- Представьте мне засвидетельствованные показания о том, что делал юный маркезино дель Донго, - твердил барон Биндер покровителям Фабрицио, - да, день за днем, начиная с восьмого марта, когда он уехал из Грианты, и до вчерашнего вечера, когда он явился в Милан, где теперь скрывается в одном из покоев своей матери, - и я готов считать его самым милым проказником среди всех молодых людей этого города. Если же вы не можете указать мне в точности ежедневное его местопребывание со времени отъезда из Грианты, то, невзирая на его высокое происхождение и на все мое уважение к друзьям его семьи, мой долг арестовать его. И мне придется держать его в тюрьме до тех пор, пока мне не представят доказательств, что он вовсе не ездил к Наполеону с поручением от тех немногих недовольных, которые, возможно, имеются в Ломбардии среди подданных его императорского и королевского величества. Заметьте также, господа, что если молодому дель Донго и удастся отклонить от себя это обвинение, он все же, бесспорно, виновен в том, что отправился за границу, не испросив предписанного законом паспорта, под чужим именем, преднамеренно воспользовавшись паспортом простого ремесленника, то есть человека, принадлежащего к неизмеримо более низкому общественному классу, чем его собственный.

Это неумолимо логическое разъяснение было сделано начальником полиции со всей учтивостью и почтительностью, какой требовало общественное положение маркизы дель Донго и ее высокопоставленных заступников.

Маркиза пришла в отчаяние, когда ей сообщили ответ барона Биндера.

- Фабрицио арестуют! - воскликнула она и залилась слезами.- А если его посадят в тюрьму, бог знает, когда он выйдет оттуда! Отец отречется от него.

Г-жа Пьетранера и ее невестка собрали на совет двух - трех близких друзей; вопреки их уговорам маркиза настаивала, чтобы ее сын уехал в ту же ночь.

- Но ты же видишь,- говорила графиня, - барон Биндер знает, что твой сын находится здесь; он совсем не злой человек.

- Не злой, но он хочет угодить императору Францу.

- Однако если бы барон считал полезным для своей карьеры посадить Фабрицио в тюрьму, он уже сделал бы это. Устроить побег Фабрицио значило бы выказать барону оскорбительное недоверие.

- Но когда он намекал, что ему известно, где сейчас прячется Фабрицио, он этим ясно говорил нам: "Увезите его!" Нет, я не могу жить с постоянной мыслью: "Через четверть часа моего сына, может быть, заточат в тюрьму!" Каковы бы ни были честолюбивые цели барона Биндера, - добавила маркиза, - ему в интересах своего личного положения в нашей стране выгодно подчеркивать, что он считается с людьми такого ранга, как мой муж, и доказательство этого - удивительная откровенность, с которой он сообщил, что знает, где можно застигнуть моего сына. Мало того, с необычайной любезностью он точно изложил, в каких двух преступлениях обвиняют Фабрицио по доносу его недостойного брата, и объяснил, что за каждое из этих преступлений грозит тюрьма, разве этим он не сказал нам: "Может быть, вы предпочтете изгнание? Выбирайте сами".

- Если ты выберешь изгнание,- твердила графиня,- мы больше никогда в жизни не увидим Фабрицио.

Фабрицио, присутствовавший при этих переговорах вместе с одним из старых друзей маркизы, в ту пору советником трибунала, учрежденного Австрией, решительно высказал намерение бежать; и в тот же вечер он выехал из дворца, спрятавшись в карете, которая повезла в театр Ла Скала его мать и тетку. Кучеру не доверяли, но когда он отправился, как обычно, посидеть в кабачке, а лошадей остался стеречь лакей, человек надежный, Фабрицио, переодетый крестьянином, выскочил из кареты и ушел из города. На следующий день он так же благополучно перешел границу и через несколько часов приехал в пьемонтское поместье своей матери, находившееся близ Новары - в Романьяно, где был убит Баярд*.

* (Баярд, Пьер дю Террайль, сеньер де (1476-1524) - французский полководец, убитый во время одного из итальянских походов короля Франциска I при переправе через реку Сезию, у городка Романьяно.)

Легко представить себе, как внимательно графиня и ее невестка слушали оперу, сидя в ложе театра Ла Скала. Они отправились туда лишь для того, чтобы посоветоваться с друзьями, принадлежавшими к либеральной партии, ибо полиция могла косо взглянуть на их появление во дворце дель Донго. Решено было еще раз обратиться к барону Биндеру; о подкупе не могло быть и речи,- этот сановник был человек вполне честный, и к тому же обе дамы совсем обеднели,- они заставили Фабрицио взять с собою все деньги, оставшиеся от продажи бриллиантов.

Однако очень важно было узнать последнее слово барона. Друзья напомнили графине о некоем канонике Борде, весьма любезном молодом человеке, который когда-то ухаживал за ней и поступил довольно гадко: не добившись успеха, он донес генералу Пьетранере о ее дружбе с Лимеркати и за это был изгнан из дома, как негодяй. Но теперь этот каноник каждый вечер играл в тарок с баронессой Биндер и, конечно, был близким другом ее мужа. Графиня решилась, как это ни было для нее тягостно, посетить каноника и на следующее утро, в ранний час, когда он еще не выходил из дому, приказала доложить о себе.

Когда единственный слуга каноника произнес имя графини Пьетранера, тот от волнения лишился голоса и даже позабыл исправить беспорядок своего домашнего туалета, довольно небрежного.

- Попросите пожаловать и убирайтесь вон,- сказал он слабым голосом.

Графиня вошла; Борда бросился на колени.

- Только на коленях несчастный безумец должен выслушать ваши приказания,- сказал он.

В то утро, одетая с нарочитой простотой, чтобы не привлекать к себе внимания, Джина Пьетранера была неотразима. Глубокая скорбь, вызванная изгнанием Фабрицио, насилие над собой, которое она совершила, решившись прийти к человеку, подло поступившему с ней,- все это зажгло ослепительным огнем ее глаза.

- На коленях хочу я выслушать ваши приказания! - воскликнул каноник.- Несомненно, вы желаете попросить меня о какой-нибудь услуге, иначе вы не почтили бы своим посещением убогий дом несчастного безумца. Когда-то, пылая любовью и ревностью, отчаявшись завоевать ваше сердце, я гнусно поступил с вами.

Слова эти были искренни и тем более благородны, что теперь каноник пользовался большой властью; графиню они тронули до слез; унижение, страх леденили ее душу, и вот в один миг их сменили умиление и проблеск надежды. Только что она была глубоко несчастна и вдруг почувствовала себя почти счастливой.

- Поцелуй мою руку, - сказала она канонику,- и встань. (Надо помнить, что в Италии обращение на "ты" свидетельствует об искренней дружбе, так же как говорит о чувстве более нежном.) Я пришла попросить тебя о помиловании моего племянника Фабрицио. Я расскажу тебе, как старому своему другу, всю правду без утайки. Фабрицио шестнадцать с половиной лет, он недавно совершил неслыханное безумство. Мы были в поместье Грианта, на берегу озера Комо. Однажды в семь часов вечера лодка из Комо доставила нам известие о высадке императора в бухте Жуан. На другое же утро Фабрицио отправился во Францию, раздобыв себе паспорт у своего приятеля, какого-то простолюдина по фамилии Вази, который торгует барометрами. Наружность у Фабрицио совсем не подходящая для торговца барометрами, и, едва он проехал по Франции десять лье, его арестовали: его восторженные речи на плохом французском языке показались подозрительными. Через некоторое время он бежал и добрался до Женевы; мы послали навстречу ему в Лугано...

- В Женеву, хотите вы сказать,- улыбаясь, поправил ее каноник.

Графиня докончила свой рассказ.

- Для вас я сделаю все, что доступно силам человеческим,- с жаром сказал каноник.- Я всецело в вашем распоряжении. Я даже готов пойти на безрассудства. Укажите, что мне надо делать с этой минуты, когда из этой жалкой гостиной исчезнет небесное видение, озарившее мою жизнь.

- Пойдите к барону Биндеру, скажите ему, что вы любите и знаете Фабрицио со дня его рождения, что он рос у вас на глазах, так как вы постоянно бывали в нашем доме; во имя дружбы, которой барон удостоил вас, умоляйте его, чтобы он через всех своих шпионов разузнал, была ли у Фабрицио перед его отъездом в Швейцарию хотя бы одна-единственная встреча с кем-нибудь из либералов, находящихся под надзором. Если у барона расторопные помощники, он увидит, что тут можно говорить только о чисто юношеской опрометчивости. Вы помните, конечно, что у меня в прежних моих пышных апартаментах, во дворце Дуньяни, висели на стенах гравюры, изображавшие сражения, выигранные Наполеоном,- разбирая по складам пояснения под этими гравюрами, племянник выучился читать. Когда ему было пять лет, мой покойный муж рассказывал ему об этих битвах; мы надевали ему на голову каску моего мужа; малыш волочил по полу его большую саблю. И вот в один прекрасный день он узнает, что император Наполеон, кумир моего мужа, вернулся во Францию; юный сумасброд помчался туда, чтобы присоединиться к своему герою, но это ему не удалось. Спросите барона, какую кару он придумал для Фабрицио за это минутное безумие.

- Я забыл показать вам кое-что! - воскликнул каноник.- Вы сейчас увидите, что я хоть немного достоин прощения, которое вы даровали мне. Вот,- сказал он, перебирая бумаги, лежавшие на столе,- вот донос этого подлого col-torto (лицемера); взгляните на подпись: Асканьо Вальсерра дель Донго,- он-то и затеял все это дело. Вчера я взял его донос в канцелярии полиции и отправился в Ла Скала, надеясь встретить кого-нибудь из обычных посетителей вашей ложи и через него передать вам содержание этой бумаги. Копия ее уже давно находится в Вене. Вот враг, с которым надо бороться.

Каноник прочел графине донос; было условлено, что днем он пришлет ей копию через надежного посредника. С радостью в сердце вернулась графиня во дворец дель Донго.

- Бывший негодяй стал совершенно порядочным человеком! - сказала она маркизе.- Сегодня вечером мы поедем в Ла Скала; когда часы в театре покажут без четверти одиннадцать, мы удалим всех из нашей ложи, погасим свечи, запрем дверь, а в одиннадцать часов придет сам каноник и расскажет, что ему удалось сделать. Мы с ним решили, что это будет наименее опасно для него.

Каноник был очень умен: он не преминул прийти на условленное свидание, проявил большую доброту и полнейшее чистосердечие, что встречается лишь в тех странах, где тщеславие не властвует над всеми Другими чувствами. Воспоминание о доносе на графиню, который он сделал когда-то генералу Пьетранере, жестоко мучило его; теперь он нашел средство избавиться от укоров совести.

Утром, когда графиня ушла от него, он подумал: "Ну вот... Конечно, у нее роман с племянником!" Он подумал это с горечью, так как еще не исцелился от былой страсти. "Такая гордая женщина и вдруг пришла ко мне!.. После смерти бедняги Пьетранеры она с негодованием отвергла предложения услуг, весьма учтивые и весьма деликатно переданные ей от меня полковником Скотти, ее бывшим любовником. Прекрасная графиня Пьетранера предпочла жить на пенсию в полторы тысячи франков! - вспоминал каноник, взволнованно шагая по комнате.- А затем она уехала в Грианту. Как она могла выносить общество этого гнусного seccatore*, маркиза дель Донго? Теперь все понятно. В самом деле, у этого юного Фабрицио столько достоинств: высокий рост, стройный стан, веселая улыбка, а лучше всего у него взгляд, полный томной неги, и выражение лица как на полотнах Корреджо",- с горечью думал каноник.

* (Скучный, несносный человек (итал.).)

"Разница в летах?.. Но она не так уж велика. Фабрицио родился вскоре после вступления французов,- помнится, в девяносто восьмом году, а графине сейчас двадцать семь - двадцать восемь лет, и невозможно быть милее и краше ее. В нашей стране столько красавиц, но она всех затмевает. Марини, Герарди, Руга, Арези*, Пьетрагруа не могут с ней сравниться... Влюбленные жили счастливо, вдали от света, на берегу чудесного озера Комо, и вдруг этот юноша все бросает и бежит к Наполеону... Право, есть еще отважные души в Италии, что бы с ней ни делали!.. Дорогая отчизна!.. Да, да,- подсказывало ему сердце, пылающее ревностью,- нельзя объяснить иначе эту смиренную готовность прозябать в деревне и ежедневно с отвращением видеть за каждой трапезой ужасную физиономию маркиза дель Донго и вдобавок гнусную бледную образину Асканьо, который окажется еще подлее своего папаши... Ну что ж, я честно послужу ей. По крайней мере, буду теперь иметь удовольствие видеть ее в театре не только в зрительную трубку".

* (Марини, Герарди, Руга, Арези...- каноник Борда перечисляет здесь представительниц высшего миланского общества, прославившихся малопоучительными приключениями. Пьетра. груа - миланская мещанка, о которой Стендаль подробнее говорит в своем дневнике 1811 г. (см. т. XIV настоящего издания).)

Каноник Борда обстоятельно объяснил дамам положение дела. В глубине души Биндер весьма к ним расположен; он очень рад, что Фабрицио успел бежать, пока еще не пришло распоряжение из Вены, - Биндер не имеет полномочий решать что-либо своей властью: в этом деле, как и во всяком другом, он ждет приказа; каждый день он посылает в Вену точные копии всех поступающих донесений и затем ждет.

Фабрицио во время его добровольного изгнания в Романьяно необходимо:

1. Неуклонно ходить каждый день к обедне; взять себе в духовники человека умного и преданного монархии и на исповеди высказывать только вполне благонадежные чувства.

2. Не знаться ни с одним человеком, который слывет умником, и при случае говорить о восстаниях с ужасом, как о совершенно недопустимых действиях.

3. Никогда не бывать в кофейнях, никогда не читать газет, кроме двух правительственных листков - туринского и миланского, и вообще выказывать большую не охоту к чтению, а главное, не читать никаких книг, написанных после 1720 года, за исключением, самое большее, романов Вальтера Скотта*.

* (Вальтер Скотт (1771-1832) - английский писатель, автор знаменитых исторических романов. Первый его роман был переведен на французский язык только в 1816 г., а на итальянский - несколько позже. Поэтому Фабрицио не мог читать его романы в 1815 году, когда он находился в Швейцарии.)

- И, наконец,- добавил каноник с некоторым лукавством,- ему следует открыто ухаживать за какой-нибудь местной красавицей, разумеется, благородного происхождения; это покажет, что он не отличается мрачным и беспокойным складом ума, свойственным будущим заговорщикам.

Перед сном графиня и маркиза написали Фабрицио письма: обе с трогательным усердием передали ему все советы каноника Борды.

У Фабрицио не было никакого желания стать заговорщиком: он любил Наполеона и, по праву дворянина, считал себя созданным для того, чтобы жить счастливее других, а буржуа казались ему смешными. Он не раскрывал ни одной книги с тех пор, как его взяли из коллегии, да и там читал только книги, изданные в переложении иезуитов. Он поселился неподалеку от Романьяно в великолепном дворце, одном из лучших творений знаменитого зодчего Сан-Микели*, но этот пышный замок пустовал уже тридцать лет, поэтому все потолки там протекали и ни одно окно не затворялось. Фабрицио бесцеремонно завладел лошадьми управителя и по целым дням ездил верхом; он ни с кем не разговаривал и много размышлял. Совет найти себе любовницу в семействе какого-нибудь ярого монархиста показался ему забавным, и он в точности последовал ему. В духовники он взял молодого священника, интригана, желавшего стать епископом (как капеллан Шпильберга*****); но вместе с тем он ходил пешком за три лье ради того, чтобы в непроницаемой, как ему казалось, тайне читать "Constitutionnel"****,- он считал эту газету откровением. "Это так же прекрасно, как Альфьери***** и Данте!" - часто восклицал он. У Фабрицио была одна черта, роднившая его с французской молодежью: он серьезнее относился к своей лошади и газете, чем к своей благомыслящей любовнице. Но в его наивной и твердой душе еще не было стремления подражать другим, и в обществе маленького городка Романьяно он не приобрел друзей; его простоту называли высокомерием и не знали, что сказать о его характере.

* (Сан-Микели, Микеле (1484-1559) - итальянский архитектор.)

** (См. любопытные мемуары г-на Андриана, которые занимательны, как сказка, и останутся в истории, как Тацит. (Прим. автора.))

*** (Капеллан Шпильберга.- Андриан в своих "Воспоминаниях" рассказывает о священнике крепости Шпильберг Стефане Паоловице, который был тайным агентом правительства и, пользуясь расположением заключенных, пытался получить у них сведения о "заговоре", в котором они обвинялись. В награду за это был назначен епископом Каттаро.)

**** ("ConstUutionnel" - журнал умеренной либеральной оппозиции, основанный в 1815 г. и сыгравший в эпоху Реставрации крупную роль в борьбе с реакцией.)

***** (Альфьери, Витторио (1749-1803) - выдающийся итальянский поэт-драматург, творчество которого посвящено борьбе с тиранией и проповеди аристократической республики.)

"Это младший сын, обиженный тем, что он не старший",- решил священник.

предыдущая главасодержаниеследующая глава





© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2013-2017
При копировании материалов просим ставить активную ссылку на страницу источник:
http://henri-beyle.ru/ 'Henri-Beyle.ru: Стендаль (Мари-Анри Бейль)'

Рейтинг@Mail.ru