БИБЛИОТЕКА
БИОГРАФИЯ
ПРОИЗВЕДЕНИЯ
ССЫЛКИ
О САЙТЕ





предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава I

....... It is old and plain 
 .......It is silly sooth 
 And dallies with the innocence of love.

"Twelfth night", act II *.

* (

 ......В той старой песне 
 .......Простой и заунывной 
 Поется о бесхитростной любви.

Шекспир. "Двенадцатая ночь", акт II, сцена 4.)

Октав окончил Политехническую школу, когда ему едва исполнилось двадцать лет. Отец Октава, маркиз де Маливер, мечтал удержать своего единственного сына при себе, в Париже. Стоило молодому человеку убедиться, что таково задушевное желание отца, которого он уважал, и матери, которую страстно любил, как он тотчас отказался от намерения поступить в артиллерию. Он думал прослужить несколько лет и потом выйти в отставку с тем, чтобы вернуться в полк, как только начнется какая-нибудь война. Проделает он ее в чине лейтенанта или полковника, Октаву было безразлично. Вот пример тех странностей, которые навлекали на него неприязнь людей посредственных.

Благодаря острому уму, высокому росту, изысканным манерам и большим прекрасным черным глазам Октав мог бы считаться одним из самых примечательных светских молодых людей; тем не менее скорбное выражение его лучистых глаз вызывало в собеседнике скорее жалость, нежели зависть. Пожелай он блеснуть умением вести беседу, он имел бы шумный успех; но ему как будто ничего не хотелось, никакое событие не могло опечалить его или обрадовать. В детстве он много болел, потом, когда его здоровье и силы укрепились, он стал неукоснительно подчиняться тому, что считал требованием долга. Казалось, что если бы не это чувство долга, ничто вообще не побуждало бы его к действию. Быть может, какой-то необычный нравственный принцип, глубоко запечатлевшийся в этом юном сердце и пришедший в противоречие с ходом обыденной жизни, рисовал ему в мрачном свете и его будущее существование и отношения с людьми. Какова бы ни была причина этой глубокой печали, все же Октав слишком рано стал мизантропом. Командор де Субиран, дядя Октава, как-то сказал при нем, что нрав племянника его просто пугает.

- А зачем мне представляться иным, чем я есть на самом деле? - холодно возразил Октав.- Ваш племянник никогда не выйдет за границы разума.

- Но никогда не окажется выше ее или ниже,- прервал Октава командор* со своей провансальской резкостью.- Из чего я заключаю, что ты либо еврейский Мессия, либо Люцифер, который собственной персоной явился в этот мир, чтобы сбивать меня с толку. Я никак не могу тебя понять: ты не человек, а какой-то воплощенный долг!

* (Командор - это звание имели лица, награжденные каким-либо орденом второй степени.)

- Как я хотел бы никогда от него не отступать! Как был бы счастлив вернуть мою душу создателю такой же кристально чистой, какою он ее сотворил!

- Вот чудеса! - вскричал командор.- Впервые за год этот юнец, до того кристальный, что его душа превратилась в кусок льда, изволил выразить какое-то желание!

И, весьма довольный своей остротой, командор быстро вышел из гостиной.

Октав с нежностью посмотрел на мать: она-то знала, что душа у него не ледяная. Несмотря на свои без малого пятьдесят лет, г-жа де Маливер не утратила молодости - и не только потому, что все еще была хороша собой: обладая на редкость живым и своеобразным умом, она горячо и деятельно отзывалась на радости и печали своих друзей-сверстников и даже молодежи. Без труда понимая их надежды и опасения, она вскоре сама начинала надеяться или бояться. Такой душевный склад стал терять свою привлекательность с тех пор, как общественное мнение сочло его обязательным для всех женщин известного возраста, не желающих прослыть ханжами. Но в г-же де Маливер не было и тени притворства.

С некоторого времени слуги стали замечать, что она постоянно куда-то уезжает и часто возвращается не одна. Сен-Жан, любопытный старик-лакей, не покинувший своих господ и в годы эмиграции, решил проследить за человеком, которого неоднократно привозила к себе г-жа де Маливер. В первый раз незнакомец затерялся в толпе, но при следующей попытке любопытство Сен-Жана было удовлетворено: тот, кого он выслеживал, вошел в двери больницы Шарите, и привратник сообщил старику, что это знаменитый врач Дюкеррель. Слуги г-жи де Маливер обнаружили, что их хозяйка всякий раз привозит к себе какого-нибудь известного парижского врача и почти всегда находит предлог показать ему своего сына.

Обеспокоенная странностями Октава, г-жа де Маливер начала бояться, не болен ли он чахоткой, но опасалась при этом, что если, к несчастью, она права, то, назвав по имени эту ужасную болезнь, она лишь ускорит ее развитие. Врачи, люди проницательные, заявили, что сын ее страдает всего лишь тоскливой и беспокойной неудовлетворенностью жизнью, свойственной в эту эпоху многим юношам его общественного положения, но что она сама должна принять серьезные меры, так как чахотка грозит не Октаву, а ей. Г-же де Маливер пришлось соблюдать такой строгий режим, что вскоре печальная весть облетела всех домочадцев. Как ни старались скрыть от маркиза название болезни, он, тем не менее, понял, что ему грозит одинокая старость.

До революции маркиз де Маливер был очень богат и ветрен. Вернувшись в 1814 году вслед за королем во Францию, он обнаружил, что после всех конфискаций его доходы составляют около тридцати тысяч ливров ренты. Он счел себя разоренным. Теперь все помыслы этого человека, никогда не блиставшего умом, свелись к стремлению выгодно женить Октава. Эта навязчивая мысль не давала ему покоя, но так как честь была для старика превыше всего, то, вступая в подобного рода переговоры, он неизменно заявлял:

- Я могу предложить прославленное имя, моя генеалогия с несомненностью восходит к крестовым походам Людовика Молодого. Соперничать в Париже со мною могут не более тридцати семей. Но что касается всего прочего, то я разорен, обездолен, я нищий.

Подобный образ мыслей у человека преклонных лет отнюдь не способствует кроткому философскому смирению, составляющему отраду старости. Поэтому, если бы не выходки старого командора де Субирана, сумасбродного и довольно злобного провансальца, родной дом Октава выделялся бы своей безрадостностью даже в Сен-Жерменском предместье. Г-жа де Маливер, которую ничто, даже собственное недомогание, не могло отвлечь от беспокойства по поводу здоровья Октава, под предлогом своей болезни проводила все время в обществе двух знаменитых парижских врачей. Она хотела завоевать их дружбу. Эти люди принадлежали - один в качестве главы, другой в качестве ревностного приверженца - к враждующим врачебным направлениям. Г-жу де Маливер, сохранившую живой, любознательный ум, порой развлекали их споры, хотя они и касались предметов весьма неприятных для тех, кто не воодушевлен любовью к науке и желанием разрешить научную проблему. Маркиза умела вовлекать обоих противников в беседу, и только благодари этому громкие голоса время от времени оживляли обставленную с безукоризненным вкусом, но смертельно унылую гостиную особняка Маливеров.

Обивка из зеленого бархата с густым золотым тиснением, казалось, была придумана нарочно для того, чтобы поглощать весь свет, лившийся из двух огромных окон с зеркальными стеклами. Эти окна выходили в уединенный сад; буксовые шпалеры делили его па множество причудливых уголков. В глубине сада высился ряд лип; трижды в год садовник аккуратно их подстригал. Своими неподвижными кронами эти липы как бы олицетворяли духовную жизнь семьи.

Спальня молодого виконта напоминала антресоли - так низко нависал в ней потолок: ее высотой пожертвовали ради красоты главной в доме комнаты - гостиной, расположенной как раз под комнатой Октава. Юноша ненавидел свою спальню, но все же не раз хвалил ее в присутствии родителей. Он вечно был в страхе, что какое-нибудь непроизвольное восклицание выдаст его и покажет, как невыносимы ему и его комната и весь дом.

С глубоким сожалением вспоминал он о своей каморке в Политехнической школе. Жизнь там была ему так приятна потому, что спокойствием и замкнутостью напоминала монастырское существование. Долгое время Октав мечтал удалиться от мира и посвятить себя богу. Это желание напугало его родителей, особенно отца, который увидел в намерении сына лишнее основание для своего страха остаться на старости лет одиноким. Но, стараясь глубже вникнуть в суть религии, Октав не мог не прийти к изучению трудов тех писателей, которые на протяжении двух последних столетий старались объяснить, что такое мысль и воля человека. В результате взгляды юноши изменились, между тем как взгляды его отца остались неизменными. Старый маркиз с каким-то суеверным ужасом смотрел на юного аристократа, охваченного страстью к книгам. Он все время боялся, как бы Октав снова не заговорил о монастыре, и потому особенно хотел поскорей его женить.

Стояли последние ясные дни осени, которая в Париже все равно что весна. Г-жа де Маливер сказала Октаву:

- У тебя должна быть верховая лошадь.

Он видел в этом только лишний расход, а так как из-за вечных жалоб отца считал положение семьи куда более стесненным, чем оно было на самом деле, то довольно долго отнекивался.

- Зачем мне лошадь, мама? - неизменно говорил он.- Я недурно езжу верхом, но мне это не доставляет никакого удовольствия.

Г-жа де Маливер купила великолепную английскую лошадь, молодую и очень красивую, составлявшую удивительный контраст с двумя древними нормандскими клячами, которые вот уже двенадцать лет служили семье де Маливеров. Октава этот подарок привел в большое смущение. Два дня он благодарил за него свою мать, но на третий день, оставшись с нею наедине и воспользовавшись тем, что разговор зашел об этой лошади, сказал, покрывая поцелуями руки матери:

- Я слишком тебя люблю, чтобы еще раз повторять слова благодарности, но подумай, нужно ли твоему сыну лицемерить с той, которая ему дороже всех на свете? Эта лошадь стоит четыре тысячи франков, и ты недостаточно богата, чтобы позволять себе такие расходы.

Г-жа де Маливер открыла ящик секретера.

- Вот мое завещание,- сказала она.- Я оставляю тебе мои бриллианты, но с обязательным условием: пока деньги, вырученные за них, не будут истрачены, ты должен держать лошадь и иногда ездить верхом. Я тайком продала два бриллианта, потому что еще при жизни хочу радоваться тому, что у тебя есть хорошая лошадь. Твой отец требует от меня тяжелой жертвы, заставляя хранить драгоценности, которые мне уже совсем не нужны. Он носится с какими-то надеждами на перемены в политике, маловероятные, на мой взгляд, и счел бы себя в два раза беднее и обездоленнее, чем сейчас, если бы у его жены не осталось бриллиантов.

Лицо Октава омрачилось глубокой грустью, и он положил обратно в ящик секретера документ, само название которого уже говорило о столь жестоком и, быть может, уже близком событии. Он снова взял руку матери и больше не выпускал ее - жест, который позволял себе очень редко.

- Все планы твоего отца,- продолжала г-жа де Маливер,- связаны с этим законом о возмещении*, о котором нам говорят уже три года.

* (Закон о возмещении.- Во время революции было национализировано имущество, принадлежавшее эмигрировавшим за границу дворянам, и распродано крестьянам и буржуазии. После Реставрации крайняя правая партия требовала возвращения этого имущества его прежним владельцам. Закон о возмещении эмигрантам стоимости национализированного имущества дебатировался в палате депутатов в марте - апреле 1825 года. Размеры возмещения были установлены в один миллиард.)

- Я от всего сердца желаю, чтобы его отклонили! - воскликнул Октав.

- Почему? - спросила г-жа де Маливер, радуясь и тому, что он так оживился, и тому, что его слова доказывали глубокое уважение и доверие к ней.- Почему ты хочешь, чтобы его отклонили?

- Во-первых, потому, что, с моей точки зрения, он несправедлив, так как не до конца последователен, а во-вторых, потому, что если его примут, я буду вынужден жениться. К несчастью, у меня странный характер. Но не я создал его таким, и единственное, что я мог сделать,- это познать себя. За исключением тех счастливых минут, когда мы с тобой бываем вдвоем, я чувствую себя хорошо, только когда остаюсь совсем один и рядом нет никого, кто имел бы право разговаривать со мной.

- Милый Октав, в этой удивительной склонности виновата неумеренная страсть к науке. Твои занятия сводят меня с ума. Ты кончишь, как гетевский Фауст. Можешь ты мне поклясться, как в прошлое воскресенье, что читаешь не только безбожные книги?

- Мама, я читаю и те книги, которые указала мне ты, и те, которые считаются безбожными.

- В твоем характере есть какие-то таинственные, мрачные черты, которые приводят меня в ужас. Кто знает, какие выводы ты делаешь из того, что читаешь!

- Дорогая мама, как я могу сомневаться в том, что считаю истинным? И мыслимо ли, чтобы всемогущий и добрый бог наказал меня только за то, что я верю свидетельству моих чувств, которыми он же сам наделил меня?

- Ах, я всегда боюсь прогневить неумолимого бога! - со слезами на глазах сказала г-жа де Маливер.- Он может отнять тебя у моей материнской любви. Бывают дни, когда я читаю Бурдалу* и просто холодею от ужаса. Из библии видно, что всемогущий безжалостен в своем мщении, а ты, наверно, оскорбляешь его, читая философов восемнадцатого века. Сознаюсь тебе, что позавчера я вышла из церкви св. Фомы Аквинского в полном отчаянии. Если аббат Фей даже в десять раз преувеличивает гнев, который обрушивает всевышний на безбожные книги, все равно мне грозит опасность потерять тебя. Аббат сказал, что в Париже выходит какая-то кощунственная газета**, которую он даже не осмелился назвать в проповеди, а ты, я уверена, ее ежедневно читаешь.

* (Бурдалу (1632-1704) - французский проповедник, проповеди которого считались в церковных кругах назидательным чтением.)

** (Кощунственная газета - орган французских либералов "Constitutionnel", газета, боровшаяся за те весьма ограниченные "свободы", которые были записаны во французской конституции (Хартии). Газета противоположного направления - орган крайних правых (ультрароялистов) "Quotidienne", требовавшая возвращения к дореволюционному феодальному режиму и уничтожения конституции.)

- Да, мама, читаю, но я верен своему слову и, кончив ее читать, сразу же принимаюсь за чтение газеты противоположного направления.

- Дорогой мой сын, меня пугает пылкость твоих увлечений, а главное, я боюсь тех путей, которые они незаметно прокладывают в твоем сердце. Будь у тебя какие-нибудь слабости, естественные в твоем возрасте, которые отвлекали бы тебя от опасных мыслей, мне было бы спокойнее. Но ты читаешь безбожные книги и скоро дойдешь до того, что усомнишься даже в существовании бога. Зачем ломать себе голову над такими страшными вопросами? Помнишь свое увлечение химией? Целых полтора года ты никого не хотел видеть, обижал невниманием самых близких родных, отказывался выполнять самые непреложные обязанности.

- Мой интерес к химии не был завлечением,- возразил Октав.- Это было добровольно взятое на себя обязательство. Бог свидетель,- добавил он со вздохом,- что было бы куда лучше, если бы я не отказался от намерения стать ученым, отгородившим себя, подобно Ньютону, от мирской жизни.

Октав просидел у матери до часу ночи. Тщетно уговаривала она его пойти на какой-нибудь светский вечер или хотя бы в театр.

- Я останусь гам, где мне лучше всего,- повторял Октав.

- Когда я вдвоем с тобой, я верю тебе,- сияя от счастья, сказала маркиза.- Но стоит мне в течение двух дней видеть тебя только на людях, как разум начинает брать верх над чувством. Такое одиночество неестественно для мужчины твоих лет. Вот тут у меня лежат бриллианты, которые стоят семьдесят' четыре тысячи франков. Они никому не приносят счастья и долго еще не будут приносить, если ты отказываешься жениться. Да ты и в самом деле слишком еще молод - тебе всего лишь двадцать лет и пять дней! - С этими словами г-жа де Маливер поднялась с кресла и поцеловала сына.- Мне очень хочется продать эти ненужные' драгоценности, положить вырученную сумму в банк, а проценты тратить как мне вздумается. Раз в неделю я буду принимать у себя, но, под предлогом болезни, только тех людей, которые тебе действительно приятны.

- Увы, мама, все люди мне одинаково не нужны. Во всем мире я люблю тебя одну.

Хотя Октав ушел от г-жи де Маливер глубокой ночью, она не могла заснуть, терзаясь мрачными предчувствиями. Тщетно старалась она забыть о том, как ей дорог Октав, и судить о сыне, словно о чужом человеке. Вместо того, чтобы здраво размышлять, она все время погружалась в романические мечты о его будущем. Ей вспомнились слова де Субирана. "Командор прав,- думала она,- я сама чувствую в Октаве что-то сверхчеловеческое. Он живет, как особое существо, отчужденное от людей". Потом, вернувшись к более разумным мыслям, она попыталась найти объяснение тому, что при столь бурных или, по крайней мере, столь возвышенных страстях у Октава совершенно отсутствует вкус ко всем радостям жизни. Ей невольно казалось, что источник этих страстей таится не в окружающем мире, а в чем-то потустороннем. Все внушало матери тревогу - даже благородная внешность ее сына. Его прекрасные, исполненные нежности глаза заставляли ее трепетать от ужаса. Порою, когда эти глаза были устремлены на небо, в них как будто светился отблеск блаженства, которое они там видели. Через секунду они уже отражали муки ада.

Какое-то целомудрие запрещает нам выспрашивать человека, благополучие которого кажется таким хрупким; поэтому г-жа де Маливер чаще смотрела на сына, чем задавала ему вопросы. В сравнительно спокойные минуты глаза Октава как бы говорили о томлении по далекому счастью: чудилось, что из их глубины глядела нежная душа, отделенная необъятными пространствами от того единственного, что ей дорого. Октав правдиво отвечал на все вопросы матери, однако ей все же не удавалось проникнуть в тайну его сосредоточенных, а порою и мрачных раздумий. Таким Октав стал с пятнадцатилетнего возраста, но г-жа де Маливер никогда серьезно не думала, что тут могла быть замешана какая-то скрытая от всех любовь. Разве Октав не был полным хозяином своего состояния и своей судьбы?

Маркиза знала, что Октав не только не видит в обычном человеческом существовании источника радостей, но, напротив, считает это существование лишь досадной помехой, которая не позволяет ему погрузиться в милые его сердцу мечты. Как ни терзал ее образ жизни Октава, чуждый всему, что его окружало, она не могла не признать, что душа у него прямая и мужественная, богато одаренная и исполненная чувства чести. Но при этом Октав отлично знал свои права на независимость и свободу, и благородные чувства удивительным образом уживались в нем с безмерной скрытностью, невероятной в таком возрасте. Перед г-жой де Маливер вновь предстала жестокая действительность и сразу разрушила все мечты о счастье, на короткие минуты умиротворившие ее воображение.

Ничто не было так неприятно, можно даже сказать, ненавистно Октаву,- ибо он не умел чувствовать наполовину,- как общество дяди командора; однако весь дом считал, что он обожает играть в шахматы с де Субираном или фланировать с ним по бульварам. Это было словечко самого командора, который в свои шестьдесят лет так же любил рисоваться, как и в 1789 году; только теперь молодое позерство, простительное потому, что оно изящно и весело, сменилось самодовольным умничаньем и потугами на глубокомыслие. Этот пример умения Октава искусно скрывать свои чувства пугал г-жу де Маливер. Она думала: "Я спросила сына, действительно ли ему приятно видаться с моим братом, и он ответил мне правду. Но кто знает, какие странные замыслы зреют в этой непостижимой душе? Не спроси я его, ему и в голову не пришло бы самому заговорить об этом. Я обыкновенная женщина, мне доступно понимание лишь моих маленьких житейских обязанностей. Смею ли я давать советы столь сильному и необычайному человеку? У меня нет друга, достаточно умного, чтобы можно было посоветоваться с ним. Да и как нарушить доверие Октава? Ведь я обещала ему хранить все в тайне".

Печальные мысли не давали г-же де Маливер уснуть до самого рассвета. Наконец она решила употребить все свое влияние на сына, чтобы он почаще бывал у маркизы де Бонниве. Эта родственница и ближайшая подруга г-жи де Маливер пользовалась большим влиянием в высшем свете. У нее нередко собирались настоящие сливки общества. "Мне остается только одно,- продолжала размышлять г-жа де Маливер,- войти в доверие к достойным людям, которых я иногда встречаю у г-жи де Бонниве, и выведать, что они думают об Октаве".

Салон г-жи де Бонниве посещали для того, чтобы, во-первых, насладиться ее обществом, а во-вторых, чтобы получить поддержку ее мужа, искусного придворного, отягченного годами и почестями и почти столь же любимого своим государем, как его блистательный предок, адмирал де Бонниве, который побудил Франциска I наделать столько глупостей и так мужественно наказал себя за это*.

* (В битве при Павии, увидев к вечеру, что она проиграна, адмирал воскликнул: "Никто не посмеет сказать, что я пережил такое поражение!" Бросившись с открытым забралом в гущу врагов, он имел удовольствие сразить несколько человек, прежде чем сам пал, пронзенный ударами (24 февраля 1525 г.).)

предыдущая главасодержаниеследующая глава





© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2013-2017
При копировании материалов просим ставить активную ссылку на страницу источник:
http://henri-beyle.ru/ 'Henri-Beyle.ru: Стендаль (Мари-Анри Бейль)'

Рейтинг@Mail.ru