БИБЛИОТЕКА
БИОГРАФИЯ
ПРОИЗВЕДЕНИЯ
ССЫЛКИ
О САЙТЕ





предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава XXV

Totus mundus stult.

Hungariae rex*.

* (Весь мир состоит из глупцов.

Венгерский король.)

Приблизительно в то время, когда Октав был ранен, общество, собиравшееся у маркизы, пополнилось новым лицом - только что прибывшим из Сент-Ашёля* шевалье де Бонниве, третьим сыном г-на де Бонниве.

* (Сент-Ашёль - предместье Амьена, в котором находился знаменитый когда-то иезуитский коллеж. Этот коллеж пользовался покровительством двора, и многие аристократические фамилии отдавали туда учиться своих сыновей. Характеристика шевалье де Бонниве в значительной мере мотивирована его пребыванием в Сент-Ашёле. Там же находился центр корпорации, при помощи которой иезуиты оказывали влияние на политику правительства.)

Так как при старом режиме ему пришлось бы избрать духовную карьеру, то и сейчас, несмотря на многие перемены, все семейство во главе с самим шевалье считало, что традиция обязывает его посвятить себя церкви.

Хотя ему едва исполнилось двадцать лет, он слыл юношей весьма ученым и, главное, не по возрасту здравомыслящим. Он был небольшого роста, очень бледен, одутловат, и на всем его облике лежала неуловимая печать елейности.

Однажды вечером в гостиную принесли "Etoile"*. Бандероль на ней была сдвинута: очевидно, газету уже читал привратник.

* ("Etoile" - во время Реставрации газета крайне реакционного направления.)

- Значит, и эта газета не лучше других! - невольно вырвалось у шевалье. - Ради мелочной экономии на второй полоске серой бумаги, которая должна была бы накрест скреплять первую, издатели готовы рисковать тем, что их газету будет читать простонародье, как будто простонародью подобает читать! Как будто оно способно отличить хорошее от дурного! Если так ведут себя монархисты, то чего нам ждать от якобинцев.

Этот неожиданный взрыв красноречия был встречен общим одобрением; он доставил шевалье благосклонность стариков и всех тех, кто не столько блистал умом, сколько на него претендовал. Барон де Риссе, которого читатель, вероятно, уже забыл, величественно поднялся с кресла и обнял юношу. Его жест на несколько минут погрузил гостиную в благоговейное молчание и позабавил г-жу д'Омаль. Она подозвала шевалье и вступила с ним в разговор, как бы взяв его под свое покровительство.

Ее примеру последовали и другие молодые женщины. Шевалье сделался до некоторой степени соперником Октава, который как раз в это время был ранен и лежал у себя дома в Париже.

Но как ни молод был шевалье, вскоре все стали ощущать к нему странную неприязнь. Его нисколько не трогало то, что обычно волнует людей. Он словно готовил себя к совсем особому будущему. Казалось, он способен на самое коварное предательство.

Сорвав лавры успеха нападками на "Etoile", шевалье де Бонниве утром явился с визитом к г-же д'Омаль и повел себя с ней, как Тартюф, предлагающий Дорине прикрыть платочком то, на что смотреть негоже. Он серьезно отчитал ее за легкомысленное замечание по поводу какой-то церковной процессии.

Молодая графиня вступила с ним в спор, звала его приходить к ней и была в восторге от этой нелепой беседы. "Точь-в-точь как мой муж! - решила она. - Жаль, что здесь нет бедного Октава: вот бы мы с ним посмеялись!"

Очень ревниво отнесся шевалье к шуму, поднятому вокруг Октава, имя которого было у всех на устах. Потом Октав приехал в Андильи и снова стал бывать в обществе. Вообразив, что виконт де Маливер без ума от г-жи д'Омаль, шевалье счел необходимым прикинуться влюбленным в прелестную графиню и осыпать ее любезностями.

Все свои речи шевалье беспрестанно и очень кстати пересыпал ссылками на гениальные творения прозаиков и поэтов, как французских, так и латинских. Г-жу д'Омаль, мало сведущую в литературе, это развлекало, и она всегда просила у него разъяснений. Память шевалье, действительно превосходная, никогда не подводила его, и он без запинки цитировал подходящие к случаю стихи Расина или фразы Боссюэ, а затем изящным и понятным языком разъяснял связь между приведенной цитатой и предметом разговора. Для г-жи д'Омаль во всем этом была свежесть новизны.

Однажды шевалье сказал:

- Любая статейка из "Пандоры"* может навсегда отравить удовольствие, которое доставляет власть.

* ("Пандора" - либеральная газета во время Реставрации, блестяще владевшая оружием юмора в своей борьбе против реакции.)

Это замечание было сочтено весьма глубокомысленным.

Сперва г-жа д'Омаль восхищалась шевалье, но уже через несколько недель она стала его бояться.

- Когда я смотрю на вас,- сказала она ему,- у меня такое ощущение, словно я в глухом лесу встретила ядовитую змею. Чем вы умнее, тем легче вы можете причинить мне зло.

В другой раз она заявила, что именно шевалье придумал мудрое изречение: "Речь дана человеку для того, чтобы скрывать свои мысли"*.

* ("Речь дана человеку для того, чтобы скрывать свои мысли" - это изречение приписывалось Талейрану. Знаменитый дипломат сказал эту фразу испанскому послу Искьердо, требовавшему от французского правительства исполнения обещания, данного Карлу IV.)

Немало людей относилось к шевалье де Бонниве с исключительной благосклонностью. Так, например, хотя он восемь лет провел вдали от отца в Сент-Ашёле, Бриге* и других местах, о которых маркиз порою не имел понятия, все же по возвращении он меньше чем за два месяца полностью вошел в доверие к старику, одному из самых искушенных царедворцев своего времени.

* (Бриг - в этом местечке, так же как в Сент-Ашёле, находился коллеж иезуитов, пользовавшийся хорошей репутацией среди реакционно настроенных кругов.)

Господин де Бонниве жил в постоянном страхе, что Реставрацию ждет во Франции та же участь, что и в Англии. За последние два года этот страх превратил его в настоящего скрягу. Поэтому все были поражены, когда он через шевалье пожертвовал тридцать тысяч франков на основание нескольких иезуитских общин.

В Андильи шевалье каждый вечер собирал на молитву несколько десятков слуг, которые были приставлены к гостям маркизы, жившим в замке или остановившимся в деревне. За молитвой всегда следовала импровизированная проповедь, короткая и очень красноречивая.

В оранжерею, где происходили эти молитвенные собрания, стали приходить и пожилые дамы, гостившие у маркизы. По распоряжению шевалье оранжерея была уставлена чудесными цветами, которые он заказывал в Париже и часто обновлял. Вскоре его благочестивые и суровые проповеди привлекли всеобщее внимание: они составляли такой контраст с легкомысленными разговорами в остальную часть вечера!

Командор де Субиран объявил себя рьяным сторонником такого способа внушения твердых принципов простолюдинам, неизбежно окружающим знать и проявившим, добавлял он, такую жестокость во времена террора. Эту полюбившуюся ему фразу командор везде и всюду сопровождал утверждением, что если не будут восстановлены Мальтийский орден и орден иезуитов*, то не пройдет и десяти лет, как появится новый Робеспьер.

* (Орден иезуитов во Франции был запрещен, и иезуиты существовали и действовали в стране нелегально.)

Госпожа де Бонниве сразу же предложила тем из своих слуг, на которых могла положиться, посещать благочестивые упражнения пасынка. Велико было ее удивление, когда эти люди сообщили ей, что шевалье раздает деньги всем, кто поверяет ему свои невзгоды.

Посвящение в орден Святого Духа все еще откладывалось, я г-жа де Бонниве объявила, что архитектор вызывает ее в Пуату, так как ему удалось наконец нанять нужное число рабочих. Она начала готовиться к отъезду, а вместе с ней и Арманс. Маркиза была не особенно рада, когда шевалье вызывался сопровождать ее под предлогом того, что ему хочется вновь увидеть древний замок, колыбель его предков.

Отлично понимая, что его присутствие неприятно мачехе, шевалье видел в этом лишнее основание для того, чтобы все время быть при ней. Он рассчитывал произвести впечатление на Арманс блеском славы своих прадедов, так как заметил, что девушка дружна с виконтом де Маливером, и хотел вырвать ее из-под его влияния. Эти исподволь подготовленные планы обнаружились только тогда, когда он привел их в исполнение.

Не менее популярный среди молодежи, чем среди людей зрелого возраста, шевалье де Бонниве ловкими ходами сумел возбудить в Октаве ревность. Когда Арманс уехала, последний даже стал подозревать, что этот молодой человек, всегда подчеркивавший свою преданность и безграничное уважение к Арманс, и есть тот таинственный супруг, которого прочил ей старинный друг ее матери.

Расставаясь, Арманс и ее кузен в равной степени терзались ревнивыми мыслями. Арманс думала о том, что оставляет Октава в обществе г-жи д'Омаль, но не считала возможным для себя переписываться с ним.

Во время этой томительной разлуки Октав мог написать г-же де Бонниве не более двух - трех писем; они были очень изящны и необычны по тону. Человек со стороны, прочитав их, подумал бы, что Октав безумно влюблен в г-жу де Бонниве, но не смеет ей в этом признаться.

В течение месяца, проведенного вдали от Октава, когда здравый смысл м-ль Зоиловой уже не затемнялся сознанием того, что ей посчастливилось жить под одной кровлей и трижды в день встречаться со своим другом, она много и горько размышляла. Она не могла скрыть от себя, что, хотя ее поведение и было безупречно, но глаза, когда она смотрела на Октава, целиком ее выдавали.

Немало слез пролила Арманс из-за болтовни горничных г-жи де Бонниве, случайно услышанной ею во время путешествия. Эти женщины, как все, кто окружает богатых людей, всюду видели одну только погоню за деньгами и лишь ею объясняли притворную, по их мнению, любовь Арманс. "Она хочет стать виконтессой де Маливер. Что ж, чем плохая партия для бедной и незнатной дворяночки?"

Арманс была потрясена тем, что ее могли так оклеветать. Она решила: "Я навеки опозорена. Все догадались о моей любви к Октаву, и это еще не самый большой грех, в котором меня обвиняют: я живу под одной кровлей с ним, а брак между нами невозможен..." Эта мысль наперекор всем доводам рассудка отравляла существование Арманс.

Бывали минуты, когда ей казалось, что она даже разлюбила Октава. "Я бесприданница,- думала она,- мне нельзя выйти за него замуж, и потому нужно пореже с ним встречаться. Если он меня забудет - а это вполне возможно - я уйду в монастырь: лучшего, более надежного пристанища для остатка моих дней мне не найти. Я буду следить за успехами Октава, думать о нем. Сколько мы знаем случаев, когда женщины моего круга заканчивали свою жизнь так, как ее закончу я!"

Предчувствие не обмануло Арманс.

Страшное для молодой девушки сознание, что у обитателей дома - того дома, где жил Октав! - есть какая-то видимость права дурно судить о ней, погрузило ее в беспросветное уныние. Стоило ей отвлечься от мысли о своем малодушии (ибо Арманс считала, что вела себя в Андильи малодушно), как перед ней всплывал образ г-жи д'Омаль, обаяние которой она невольно преувеличивала. Постоянные разговоры шевалье де Бонниве привели к тому, что кара, которую налагает свет на тех, кто не подчиняется условностям, начала представляться ей куда более суровой, чем это есть на самом деле. К концу пребывания в старинном замке Бонниве Арманс плакала ночи напролет. Г-жа де Бонниве заметила ее печаль и не преминула выразить ей свое неудовольствие.

Арманс отнеслась совершенно равнодушно к немаловажному событию, которое произошло как раз в ту пору. Во время политических беспорядков в России* покончили с собой ее трое дядюшек, совсем еще молодые люди, офицеры русской армии. Их смерть держали в тайне, но все же через несколько месяцев письма, не попавшие в руки полиции, дошли до м-ль Зоиловой. Она унаследовала значительное состояние и, таким образом, стала недурной партией для Октава.

* (Политические беспорядки в России - декабрьское восстание 1825 года.)

Это событие никак не улучшило расположения духа г-жи де Бонниве, которая уже не могла больше обойтись без Арманс. Бедной девушке пришлось выслушать очень жестокие слова о том, что всем гостиным она предпочитает гостиную г-жи де Маливер. Великосветские дамы не более злы, чем просто богатые женщины, но люди, которые постоянно общаются с ними, становятся особенно самолюбивыми и поэтому глубоко и, так сказать, непоправимо чувствуют обидные упреки.

Арманс уже считала, что ее несчастья достигли .предела, но вот однажды утром шевалье де Бонниве сообщил ей тем безразличным тоном, каким говорят о вещах давно всем известных, что Октав снова болен, что рана на его руке открылась и грозит осложнениями. С тех пор, как Арманс уехала, Октав, который знал теперь, что такое настоящее счастье, стал скучать в обществе. На охоте он вел себя неосторожно, и это привело к печальным последствиям. Ему взбрело в голову стрелять левой рукой из маленького, очень легкого ружья; успех только подстрекнул его.

Как-то, гоняясь за раненой куропаткой, он перемахнул через овраг и ударился рукой о дерево. У него возобновилась лихорадка. Во время болезни и потом, когда он медленно выздоравливал, искусственное, если так можно выразиться, счастье, которым он наслаждался в присутствии Арманс, стало казаться ему не более реальным, чем сон.

Мадмуазель Зоилова вернулась в Париж, и на следующий день влюбленные встретились в замке Андильи. Оба были грустны, и грусть эта была вызвана причиной самого опасного свойства: взаимным недоверием. Арманс не знала, какого тона ей держаться с кузеном, и в первый день они почти не разговаривали.

Пока г-жа де Бонниве в Пуату тешилась возведением готических башен и сознанием, что она возрождает двенадцатый век, г-жа д'Омаль предприняла решительные шаги, которые увенчались полным успехом; давняя честолюбивая мечта маркиза де Бонниве исполнилась. Г-жа д'Омаль стала героиней дня в Андильи. Чтобы укрепить дружбу со столь полезной приятельницей, г-жа де Бонниве уговорила ее на время своего отсутствия занять небольшие апартаменты в верхнем этаже замка, почти рядом с комнатой Октава. Графиня нередко заводила при всех речь о том, что она является до некоторой степени виновницей раны Октава и его теперешнего недомогания. Вспоминать о поединке, стоившем жизни маркизу де Креврошу, было в высшей степени бестактно, но г-жа д'Омаль не могла удержаться от этих намеков: светские обыкновения имеют не больше отношения к истинной чуткости, чем наука к духовной жизни человека. Только внешние впечатления задевали эту поверхностную и далеко не романтическую натуру. Не успела Арманс провести несколько часов в Андильи, как ее уже больно поразило то обстоятельство, что женщина, обычно столь легкомысленная, упорно возвращается к одной и той же теме.

Арманс приехала очень грустная и подавленная. Второй раз в жизни ее терзало чувство, особенно мучительное для тех, кто искренне уважает светские условности. Она считала, что во многом погрешила против них. "Я должна строго следить за собой",- думала она, заставляя себя перевести взгляд с Октава на ослепительную графиню. Все, что в этой женщине было прелестного, служило для Арманс поводом к преувеличенному ощущению собственного ничтожества. "Может ли Октав не отдать ей предпочтения? - твердила она себе.- Ведь даже я понимаю, как она неотразима".

Эти тягостные чувства, соединившись с угрызениями совести, напрасными, но от этого не менее жестокими, привели к тому, что Арманс стала крайне замкнутой с Октавом. Наутро после приезда она, нарушив свой обычай, не спустилась в сад, хотя знала, что Октав ждет ее там.

В течение дня Октав несколько раз заговаривал с ней. Думая, что все на них смотрят, она терялась, застывала на месте и едва отвечала.

За обедом разговор зашел о наследстве, неожиданно доставшемся Арманс, и она отметила про себя, что Октав был, видимо, недоволен, так как не сказал ей на эту тему ни слова. Но скажи он что-нибудь, она радовалась бы куда меньше, чем теперь огорчалась из-за молчания своего кузена.

Октав не вслушивался в разговор; он думал о том, как странно держится с ним Арманс после возвращения. "Все совершенно ясно,- говорил он себе,- она меня больше не любит или же дала окончательное согласие шевалье де Бонниве". Безразличие Октава к ее новообретенному богатству явилось для бедной девушки новым и неисчерпаемым источником горя. Впервые она по-настоящему серьезно задумалась об этих деньгах, полученных ею из России, деньгах, благодаря которым, если бы Октав ее любил, она могла бы считаться довольно подходящей для него партией.

Чтобы написать Арманс в Пуату, Октаву нужен был предлог, и он послал ей маленькую поэму о Греции, опубликованную леди Нельком, молодой англичанкой, приятельницей г-жи де Бонниве. Во Франции было всего два экземпляра этой поэмы, вызвавшей много разговоров. Если бы в гостиной увидели экземпляр, прибывший из Пуату, не было бы отбоя от докучных посягательств на него. Октав попросил кузину переслать поэму прямо к нему в комнату. Арманс растерялась, так как у нее не хватало смелости дать такое поручение горничной. Она сама поднялась на третий этаж и положила английскую книжечку на ручку двери Октава таким образом, чтобы, вернувшись, он не мог ее не заметить.

Октав был глубоко взволнован. Он видел, что Арманс не хочет с ним разговаривать. Не желая обращаться к ней первым, он ушел из гостиной, когда не было еще десяти часов. Его осаждали тысячи мрачных мыслей. Г-жа д'Омаль очень быстро соскучилась без него: разговор шел о политике, притом в самых унылых тонах, и графиня, сославшись на головную боль, в половине одиннадцатого тоже ускользнула из гостиной. "Возможно, что Октав и г-жа д'Омаль условились вместе пойти погулять". При этой мысли, возникшей одновременно у всех, Арманс побледнела. Потом она стала упрекать себя за свое огорчение, столь неуместное, что оно могло бы уронить ее в глазах кузена.

На другой день рано утром Арманс зашла к г-же де Маливер, которой потребовалась какая-то шляпка. Горничная маркизы была в деревне. Арманс отправилась в комнату, где лежала шляпка. Для этого ей нужно было пройти мимо комнаты Октава. Она словно к месту приросла, увидев, что книга все так же лежит на ручке двери, как накануне. Было ясно, что Октав не ночевал у себя.

И действительно, он не ночевал. Несмотря на недавний случай с рукой, он решил поохотиться и, чтобы встать пораньше и уйти незамеченным, переночевал у лесничего. Он рассчитывал, что вернется в одиннадцать часов к завтраку и тем самым избегнет упреков в безрассудстве.

Вернувшись к г-же де Маливер, Арманс вынуждена была признаться, что плохо себя чувствует. На ней лица не было. "Я несу заслуженную кару,- думала она,- за то, что поставила себя в ложное и неподобающее молодой девушке положение. И вот теперь я страдаю от таких вещей, в которых не смею признаться себе самой".

При встрече с Октавом Арманс не решилась даже вскользь спросить, почему он не взял английской поэмы: она считала, что такой вопрос для нее унизителен. Третий день ее жизни в Андильи был еще тяжелее двух предыдущих.

предыдущая главасодержаниеследующая глава





© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2013-2017
При копировании материалов просим ставить активную ссылку на страницу источник:
http://henri-beyle.ru/ 'Henri-Beyle.ru: Стендаль (Мари-Анри Бейль)'

Рейтинг@Mail.ru