БИБЛИОТЕКА
БИОГРАФИЯ
ПРОИЗВЕДЕНИЯ
ССЫЛКИ
О САЙТЕ





предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава XXX

Он быстро зашагал в глубь липовой аллеи, чтобы прочесть его без помех. Октав сразу увидел, что письмо (то самое, которое сочинил командор) адресовано Мери де Терсан, но первые строки так его встревожили, что он прочел все до конца.

"Не знаю, как ответить на твои упреки. Ты права, дорогая Мери, мои жалобы безрассудны. Эта партия с любых точек зрения превосходит все, на что могла надеяться бедная девушка, разбогатевшая, так сказать, только со вчерашнего дня и не имеющая семьи, которая покровительствовала бы ей и устроила бы ее судьбу. Он и умен и полон самых высоких добродетелей, - может быть, слишком высоких для меня. Признаться ли тебе? Времена изменились, и то, что несколько месяцев назад составило бы мое счастье, теперь превратилось просто в долг. Неужели небо отказало мне в постоянстве? Я вступаю в разумный и выгодный брак - это я твержу себе ежеминутно, но сердце мое уже не испытывает сладкого трепета, овладевавшего мною при одном взгляде на того, кто казался мне лучшим из всех людей в мире, единственным достойным моей любви. Сегодня я вижу, что у него нелегкий характер. А впрочем, разве я смею его винить? Он-то ведь не изменился. Все горе в том, что изменчиво мое сердце. Это выгодный, вполне почтенный брак, но, дорогая Мери, хотя мне и очень стыдно, все же я должна сказать себе, что выхожу замуж уже не за того, кого прежде любила больше всех на свете. Он слишком серьезен, иногда скучноват, а ведь мне предстоит провести с ним всю жизнь! Да, всю жизнь в каком-нибудь уединенном замке, в провинциальной глуши, где мы будем воспитывать друг друга и прививать оспу соседям. Возможно, моя дорогая, что я с грустью буду вспоминать гостиную госпожи де Бонниве. Кто бы поверил этому полгода назад! Более всего меня удручает непостоянство моего характера. Разве из всех молодых людей, с которыми мы встречались этой зимой, Октав не самый замечательный? Но я провела такую унылую молодость! Мне бы хотелось, чтобы у меня был веселый муж... Прощай. Мне разрешили съездить послезавтра в Париж. В одиннадцать часов я буду у твоих дверей".

Октав окаменел от ужаса. Потом вдруг словно проснулся и бросился к апельсинному дереву; схватив спрятанное под ним письмо, он в бешенстве разорвал его, а клочки сунул в карман.

"Только сердце, полное глубокой и страстной любви, могло бы простить мне мою печальную тайну, - холодно подумал он. - Наперекор здравому смыслу, наперекор всем клятвам, которые я давал себе, я поверил, что встретил существо, благородством своим неизмеримо превышающее всех людей. Чтобы стать достойным этого существа, нужно было быть веселым и любезным, а этого я не умею. Я заблуждался. Мне остается только умереть. Если бы я думал связать мадмуазель Зоилозу с собой на всю жизнь и при этом не рассказал бы ей обо всем, я поступил бы бесчестно. Но через месяц я ее освобожу. Она останется молодой, богатой, красивой вдовой, у которой не будет недостатка в претендентах. А имя де Маливер скорее поможет ей найти себе веселого мужа, чем малоизвестное имя Зоиловой".

С такими мыслями Октав вошел в комнату своей матери, где была и Арманс, которая в ожидании его только о нем и говорила. Вскоре она стала такой же бледной и почти такой же несчастной, как ее жених, хотя он заявил г-же де Маливер, что больше не в состоянии откладывать свадьбу.

- Многим хотелось бы помешать моему счастью,- добавил он.- В этом я убежден. К чему нам такие долгие приготовления? Арманс богаче меня, платьев и драгоценностей у нее, надо думать, достаточно. Смею надеяться, что не пройдет и двух лет после нашей свадьбы, как она станет счастливой, веселой и будет принимать участие во всех парижских развлечениях. Я полагаю, что у нее никогда не будет оснований раскаиваться в том шаге, который она собирается сделать, и что ей не придется заживо похоронить себя в каком-нибудь старом провинциальном замке.

Тон Октава был так странен и так не вязался со смыслом его слов, что у Арманс и у г-жи де Маливер глаза сразу наполнились слезами. Арманс с трудом выговорила:

- Милый друг, как вы жестоки! Раздосадованный своей неспособностью сыграть роль счастливого человека, Октав резко повернулся и вышел из комнаты. Решение завершить брак смертью придавало всем его поступкам какую-то сухость и жестокость.

Поплакав вместе с Арманс над так называемым безумием Октава, г-жа де Маливер пришла к заключению, что на человека, предрасположенного к унынию, одиночество действует очень плохо.

-По-прежнему литы любишь его, несмотря на этот порок, от которого он же первый страдает? - спросила она у Арманс. - Спроси у своего сердца, дочь моя; я не хочу, чтобы ты была несчастна, а сейчас еще не поздно расторгнуть помолвку.

- Поверьте, мама, с тех пор, как я увидела, что у него есть недостатки, я еще сильнее стала его любить.

- Ну, что же, дитя мое, - снова заговорила г-жа де Маливер, - через неделю устроим свадьбу. Будь пока что снисходительной к нему; он тебя любит, можешь в этом не сомневаться. Тебе известно, как сильно у Октава чувство долга по отношению к близким родственникам. Однако ты не хуже, чем я, помнишь, как он вышел из себя, когда ему показалось, что мой брат тебя оскорбляет. Дочь моя, будь мягкой и кроткой с ним: из-за своего странного предубеждения против брака он чувствует себя очень несчастным.

После этих слов, сказанных на всякий случай, но показавшихся Арманс глубоко справедливыми, она стала особенно нежна и внимательна к Октаву.

На следующий день рано утром он уехал в Париж и, истратив огромные деньги - почти две трети всего, чем он располагал, - накупил драгоценностей в качестве свадебного подарка.

Затем он побывал у нотариуса своего отца и попросил его добавить к брачному контракту несколько пунктов, чрезвычайно выгодных для его будущей жены, которая в случае смерти мужа получала блестящее и совершенно независимое состояние.

В таких хлопотах прошли для Октава полторы недели, отделявшие день, когда он нашел мнимое письмо Арманс, от дня свадьбы. Против своего ожидания он был сравнительно спокоен. Люди чувствительные потому так жестоко страдают, что для них почти всегда мерцает впереди огонек надежды.

У Октава никакой надежды не осталось. Он решил свою участь, а решение, даже самое трудное, избавляет людей с твердым характером от необходимости размышлять над дальнейшей судьбой и требует лишь мужественного исполнения задуманного, что в общем не так уж трудно.

Когда среди приготовлений к свадьбе и всевозможных хлопот Октав оставался на минуту с самим собой, он ощущал главным образом великое удивление: как могло случиться, что м-ль Зоилова больше ничего для него не значит? Он так привык непоколебимо верить в их вечную любовь и близость, что все время забывал о случившемся. Октав не представлял себе жизни без Арманс. Проснувшись утром, он всякий раз должен был напоминать себе о своем несчастье. Эта минута была очень тяжела для него. Но тут являлась мысль о смерти, неся с собою утешение, возвращая покой его сердцу.

Однако к концу этих десяти дней, под влиянием необычайной нежности Арманс, Октав несколько раз поддавался малодушной слабости. Во время их одиноких прогулок Арманс, считая, что близкая свадьба дает ей право на некоторую свободу, позволяла себе порою брать руку Октава - у него были очень красивые руки - и прикасаться к ней губами. Эта особенная нежность, которую Октав видел и, помимо своей воли, остро ощущал, причиняла ему по временам мучительную, душераздирающую боль, хотя прежде ему казалось, что он уже навсегда с нею справился.

Он думал о том, как много значили бы для него эти ласки, если бы они исходили от женщины действительно любящей, от той Арманс, какою, по ее собственному признанию в роковом письме к Мери де Терсан, она была всего лишь два месяца тому назад. "Ее любовь исчезла только потому, что я недостаточно любезен и весел! - с горечью говорил себе Октав. - Увы! Мне следовало бы изучать искусство завоевывать успех в свете вместо того, чтобы заниматься никому не нужными науками. Что они мне дали? А что мне дал успех у госпожи д'Омаль? Если бы я захотел, она бы меня полюбила. Но тем, кого я уважаю, я не нравлюсь. Как видно, именно тогда, когда я страстно хочу, чтобы меня полюбили, моя злополучная робость делает меня угрюмым и неприветливым.

Арманс всегда внушала мне робость. Подходя к ней, я чувствовал себя так, словно представал перед властительницей моей судьбы. Мне следовало обратиться к опыту, следовало вспомнить то, что я не раз видел в свете, и тогда я правильнее судил бы о тех качествах, какими светский человек может пленить двадцатилетнюю девушку.

Но теперь поздно думать об этом, - грустно улыбаясь, прерывал себя Октав.- Жизнь моя кончена. Vixi et quem dederat cursum fortuna peregi"*.

* (Предсмертное восклицание покинутой Энеем Дидоны (из "Энеиды" Вергилия): "Я прожила свою жизнь и до конца свершила путь, начертанный мне судьбою".)

Порою Октав видел все в столь мрачном свете, что даже нежность Арманс, столь не похожая на обычную ее сдержанность, казалась ему продиктованной добровольно возложенным на себя неприятным долгом. В такие минуты Октав вел себя до того грубо, что действительно производил впечатление сумасшедшего.

В другие, более спокойные мгновения он невольно поддавался пленительной грации той, которая должна была стать его женою. И в самом деле, было что-то несравненно благородное и трогательное в нежных ласках этой юной девушки, которая, преодолевая свойственную ей скромность, жертвуя своими правилами и привычками, старалась вернуть хоть немного покоя любимому человеку. Она считала его жертвой угрызений совести и вместе с тем страстно его любила. С тех пор как Арманс перестала вечно терзать себя упреками за свою любовь к Октаву и попытками во что бы то ни стало скрыть ее, она еще сильнее к нему привязалась.

Однажды, во время прогулки по Экуэнскому лесу, взволнованная нежными словами, которые она только что осмелилась произнести, Арманс дошла до того, что воскликнула, и притом совершенно искренне:

- Я иногда готова пойти на такое же преступление, на какое пошел ты, лишь бы завоевать твое доверие!

Покоренный глубоким чувством, прозвучавшим в ее голосе, понимая все, что она хотела выразить этими словами, Октав остановился и пристально посмотрел на нее. Еще секунда - и он отдал бы ей клочки своего послания-исповеди, которые всегда носил с собою. Засунув руку в карман, он нащупал более тонкие листки мнимого письма Арманс к Мери де Терсан, и от его доброго намерения не осталось и следа.

предыдущая главасодержаниеследующая глава





© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2013-2017
При копировании материалов просим ставить активную ссылку на страницу источник:
http://henri-beyle.ru/ 'Henri-Beyle.ru: Стендаль (Мари-Анри Бейль)'

Рейтинг@Mail.ru