БИБЛИОТЕКА
БИОГРАФИЯ
ПРОИЗВЕДЕНИЯ
ССЫЛКИ
О САЙТЕ





предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава XXIX

Он сам виновник самых тяжких своих страданий.

Бальзак.*

* (Эпиграф к XXIX главе подписан именем писателя XVII века Геза де Бальзака. Однако слова эти были, по всей вероятности, придуманы самим Стендалем.)

Возможно, что льстивые речи командора обманули бы Арманс, если бы она о них думала; но ее заботило совсем другое.

С тех пор, как ничто уже не препятствовало браку Октава с Арманс, на юношу находили приступы такого мрачного уныния, что он не в силах был его скрывать. Под предлогом невыносимых головных болей он уезжал верхом на одинокие прогулки в леса Экуэна и Санлиса. Ему случалось проскакать галопом семь - восемь лье. Эти странности не могли не пугать Арманс: она замечала, что порою ее жених смотрит на нее взглядом, в котором подозрения больше, чем любви.

Правда, мрачность нередко сменялась восторженной нежностью и таким пылким обожанием, какого Арманс не знала даже в пору их счастья. Так она начала называть в письмах к Мери де Терсан время, протекшее между поединком Октава и роковой неосмотрительностью, которую она совершила, спрятавшись в каморке возле комнаты командора.

После объявления помолвки Арманс снова стала изливать сердце любимой подруге, и это было для нее большим утешением. Мери, выросшая в очень недружной семье, где никогда не прекращались раздоры, могла подать ей хороший совет.

Во время одной из долгих прогулок по саду и под окнами г-жи де Маливер Арманс сказала Октаву:

- Ваша грусть до того необычна, что, хотя вы мне дороже всего на свете, я не решалась начать этот разговор, пока не посоветовалась с подругой. Вы были счастливее до той ужасной ночи, когда я вела себя так неблагоразумно, и мне незачем вам говорить, что мое счастье исчезло еще быстрее вашего. Я хочу предложить вам вот что: вернемся к нашей прежней счастливой жизни, к нашей чудесной дружбе, которой я так безмятежно наслаждалась с тех пор, как узнала, что вы меня любите, и до той роковой минуты, когда вы решили на мне жениться. Я возьму на себя вину за этот странный разрыв, скажу всем, что дала обет никогда не выходить замуж. Мой поступок осудят, я потеряю в добром мнении, которым удостаивают меня немногие великодушные друзья, но что мне до этого? Мнение света важно для богатой девушки, которая к тому же хочет выйти замуж, а я никогда замуж не выйду.

Вместо ответа Октав взял ее за руку, и глаза его увлажнились.

- Дорогой мой ангел! - воскликнул он. - Насколько вы лучше меня!

Слезы, столь несвойственные этому сильному человеку, и простые слова, вырвавшиеся из глубины его души, поколебали решимость Арманс. Все же, сделав над собой усилие, она вымолвила:

- Ответьте на мое предложение, мой друг. Примите его и верните мне счастье. Все равно наши жизни слиты воедино.- В этот момент она увидела слугу, направлявшегося в их сторону.- Сейчас позвонят к завтраку, - взволнованно добавила она, - из Парижа приедет ваш отец, я больше не смогу поговорить с вами, а если не поговорю, то опять весь день буду тревожиться и чувствовать себя несчастной, потому что не совсем уверена в вас.

- Не уверены во мне! Вы! - При этих словах Октав посмотрел ей в глаза таким взглядом, что на миг рассеял ее сомнения.

Некоторое время они шли молча.

- Нет, Октав, - снова заговорила Арманс, - я верю вам. Если бы я не верила в вашу любовь, господь сжалился бы надо мной и послал мне смерть. И все же вы менее счастливы с тех пор, как наш брак решен.

- Я отвечу вам, как ответил бы самому себе, - горячо сказал Октав. - Порою я куда счастливее, чем был, так как наконец обрел уверенность, что ничто на свете не отнимет вас у меня. Я смогу все время видеть вас и говорить с вами, но...- Тут он опять погрузился в то мрачное молчание, которое сводило с ума Арманс.

Она так боялась, что звонок к завтраку разлучит их на целый день, что набралась храбрости и вторично прервала раздумье Октава:

- Но что, дорогой друг? Скажите мне. Это страшное "но" в тысячу раз мучительнее для меня, чем все, что вы сможете к нему добавить.

- Хорошо! - сказал Октав, останавливаясь и пристально глядя на нее уже не как влюбленный, а как человек, который старается проникнуть в мысли другого. - Я все вам открою. Мне было бы легче пойти на смерть, чем на такую исповедь, но я и люблю вас больше жизни. Нужно ли мне еще раз дать вам слово - не жениха, а просто честного человека (и действительно Октав смотрел в эту минуту на Арманс совсем не взглядом жениха), - как я дал бы его вашему отцу, будь судьбе угодно сохранить его нам, - что я люблю вас такой любовью, какой никогда никого не любил и не буду любить? Жить в разлуке с вами значило бы для меня умереть, хуже, чем умереть. Но у меня есть ужасная тайна, которую я никому не поверял, и эта тайна объяснит вам все печальные странности моего характера.

Октав с трудом выдавил из себя эти слова, лицо его исказилось, губы задрожали, взгляд устремился куда-то вдаль, мимо Арманс. Чувствуя себя еще более несчастной, чем он, Арманс оперлась на кадку с апельсинным деревцом. Трепет охватил ее, когда она узнала это роковое дерево, возле, которого лишилась чувств, услышав жестокие слова Октава, сказанные им после ночи в лесу. Октав стоял, словно пораженный ужасом, и не решался продолжать. Он пристально, испуганно смотрел перед собой, точно увидел чудовище.

- Дорогой друг, - прервала молчание Арманс, - я была несчастнее несколько месяцев назад, когда возле этого самого деревца вы так сурово обошлись со мной: в то время я сомневалась в вашей любви. Да что я говорю? - пылко воскликнула она. - В тот злосчастный день я была уверена, что вы меня не любите! Ах, мой друг, насколько счастливее я сегодня!

Искренность, с которой были произнесены эти слова, как будто смягчила горечь и озлобление мучительно страдавшего Октава. Отбросив обычную свою сдержанность, Арманс крепко сжимала ему руку, умоляя все сказать. Лицо ее было так близко от его лица, что он чувствовал теплоту ее дыхания. Это ощущение еще больше смягчило его. Теперь говорить стало легко.

- Да, моя дорогая,- произнес он, взглянув наконец на нее,- я тебя боготворю, можешь в этом не сомневаться. Но кто тот человек, который боготворит тебя? Чудовище!

При этих словах от нежности Октава не осталось и следа; словно помешанный, он внезапно вырвался из рук Арманс, тщетно пытавшейся его удержать, и убежал. Арманс не двинулась с места. В этот миг раздался звонок к завтраку. Стоило г-же де Маливер увидеть лицо девушки, в котором не было ни кровинки, как она позволила ей уйти из-за стола. Вслед за этим слуга доложил, что виконт де Маливер галопом ускакал в Париж, куда его вызвали по срочному делу.

Завтрак прошел в холодном молчании; доволен был один лишь командор. Его поразило одновременное отсутствие обоих влюбленных, потом он заметил слезы тревоги в глазах у г-жи де Маливер и пришел в восторг, решив, что с женитьбой Октава не все так благополучно, как казалось. "Бывало, что помолвки расторгались и накануне свадьбы", - подумал он и до того размечтался, что даже забыл ухаживать за г-жой де Бонниве и г-жой д'Омаль. Еще больше он обрадовался при появлении маркиза де Маливера, который, несмотря на приступ подагры, приехал из Парижа и был очень разгневан, не застав Октава, заранее им предупрежденного. "Сейчас самый подходящий момент для того, чтобы здравый смысл возвысил наконец свой голос", - сказал себе командор. Сразу после завтрака г-жа де Бонниве и г-жа д'Омаль разошлись по своим комнатам, а г-жа де Маливер пошла навестить Арманс. После этого целый час де Субиран был очень занят, а следовательно, и очень счастлив: он старался поколебать решение шурина относительно женитьбы Октава.

Ответ старого маркиза был безукоризненно благороден.

- Деньги, полученные по закону о возмещении, принадлежат вашей сестре, - сказал он. - Сам я нищий. Только благодаря этому возмещению и стала возможна женитьба Октава. Ваша сестра, кажется, еще больше, чем сам Октав, хочет его брака с Арманс, у которой, кстати говоря, тоже есть небольшое состояние. В таком деле я, как порядочный человек, могу только советовать. Если бы я в качестве главы семейства воспользовался своей властью, это означало бы, что я безжалостно стараюсь отнять у моей жены радость провести остаток жизни с женщиной, которая так ей дорога.

Госпожа де Маливер увидела, что Арманс чем-то очень взволнована, но говорить не хочет. На все дружеские расспросы девушка неопределенно отвечала, что между ней и Октавом произошла одна из тех маленьких размолвок, которые бывают даже между самыми любящими друг друга людьми.

- Я уверена, что виноват Октав, иначе ты все рассказала бы мне, - вставая, сказала г-жа де Маливер и оставила Арманс одну, оказав ей этим настоящее благодеяние.

К этому времени Арманс окончательно уверилась, что Октав когда-то совершил страшное преступление. Преувеличивая, быть может, его роковые последствия, он, как человек порядочный, считает теперь, что лишь тогда будет иметь право связать ее судьбу с судьбой убийцы - Арманс допускала и это, - когда скажет ей всю правду.

Осмелимся ли добавить, что такое объяснение странностей Октава немного успокоило Арманс? Она спустилась в сад, тайно надеясь, что встретит его там. Она не испытывала больше никакой ревности к г-же д'Омаль, хотя даже самой себе не признавалась, что именно в этом причина ее счастья и умиления. Арманс была полна самого нежного и великодушного сострадания. "Если нужно будет уехать из Франции, отправиться далеко, хотя бы даже в Америку, что ж, мы уедем,- думала она с каким-то радостным чувством,- и чем скорее, тем лучше". Она уже рисовала себе жизнь в полном уединении, необитаемый остров, словом, обстоятельства слишком романические и, главное, слишком затасканные романами, чтобы на них стойле останавливаться. Октав не появился ни в этот день, ни на следующий, и только к вечеру второго дня Арманс получила письмо из Парижа. Никогда еще она не была так счастлива. Письмо дышало самой пылкой и самозабвенной страстью. "Если бы он был здесь в ту минуту, когда писал, он обязательно рассказал бы мне все", - подумала Арманс. Октав признавался ей, что в Париже его удерживает только стыд, мешающий ему поведать свою тайну. "Не всегда, - продолжал он, - чувствую я в себе достаточно мужества, чтобы выговорить роковое слово даже при вас, ибо оно может ослабить чувства, которыми вы удостаиваете меня и без которых мне не нужна жизнь. Не торопите меня, моя дорогая". Арманс поспешила передать ожидавшему слуге ответное письмо. "Самое большое преступление, - писала она ему, - вы совершили, когда уехали от нас". Как же она удивилась и обрадовалась, когда через полчаса перед ней предстал Октав: он ожидал ее ответа в Лабаре, неподалеку от Андильи.

Дни, последовавшие за этим днем, были полны безмятежного счастья. Любовь держала Арманс в таком удивительном ослеплении, что вскоре ей уже стало казаться естественным любить убийцу. Она считала, что преступлением, в котором не смеет признаться Октав, должно быть по меньшей мере убийство. Ее кузен всегда излагал свои мысли так ясно, что она не могла отнестись к его словам как к преувеличению. Ведь недаром же он сказал: "Я чудовище!"

В первом за всю свою жизнь любовном письме Арманс дала слово не задавать никаких вопросов, и она сдержала свою клятву. Ответ Октава она хранила, как сокровище. Она без конца перечитывала его, потом усвоила привычку ежедневно писать своему будущему мужу. Ей почему-то было стыдно назвать горничной его имя, поэтому свое первое письмо Арманс спрятала в кадку с апельсинным деревцом, столь памятным Октаву.

Она шепнула ему об этом однажды утром, когда все усаживались за стол завтракать. Октав немедленно вышел под предлогом, что ему надо отдать какое-то распоряжение, а когда он через четверть часа вернулся, Арманс с непередаваемой радостью прочла в его глазах живейшее счастье и нежную благодарность.

Спустя несколько дней она осмелилась ему написать: "Я думаю, что вы совершили какое-то большое преступление. Мы сделаем все, чтобы искупить его, если только это возможно. Но как ни удивительно, я сейчас еще больше предана вам, чем до нашего с вами разговора.

Я понимаю, чего вам стоило ваше признание: это первая большая жертва, которую вы мне принесли, и я не скрою, что лишь с этой минуты я исцелилась от очень дурного чувства, в котором тоже не осмеливалась вам сознаться. Я предполагаю самое худшее, поэтому, мне кажется, вы можете не рассказывать мне никаких подробностей до совершения известного вам обряда. Уверяю вас, с вашей стороны нет никакого обмана. Бог прощает раскаявшихся преступников, к тому же я не сомневаюсь, что вы преувеличиваете свой проступок. Но как бы велик он ни был, я видела ваши страдания и прощаю вас. Вы мне все откроете ровно через год, когда, быть может, я буду внушать вам больше доверия... Вот только я не могу обещать вам, что буду любить вас больше, чем сейчас".

Ангельская доброта, которой дышала каждая строчка, написанная Арманс, побуждала Октава хотя бы письменно открыть то, что он был обязан ей сообщить; но его все еще удерживал стыд: какие слова подобрать для такой исповеди?

Он поехал в Париж посоветоваться с Долье, тем самым родственником, который был его секундантом. Он знал, что Долье - человек чести, очень прямой и к тому же недостаточно умный, чтобы пойти на сделку с совестью или обмануть самого себя. Октав спросил у него, обязан ли он посвятить м-ль Зоилову в некую печальную тайну, которую, не колеблясь, открыл бы до свадьбы ее отцу или опекуну. Он даже показал Долье часть приведенного выше письма Арманс.

- Вы обязаны сказать ей правду, - напрямик ответил ему Долье, - это ваш долг. Нельзя злоупотреблять великодушием мадмуазель Зоиловой. Недостойно благородного Октава обманывать кого бы то ни было, тем более бедную сироту, у которой, быть может, кроме вас, нет ни одного друга среди мужчин вашего семейства.

Эти доводы Октав приводил себе тысячу раз, но в устах честного и твердого человека они приобрели особую убедительность.

Октаву почудилось, что он услышал голос своей судьбы.

Выйдя от Долье, он поклялся себе, что напишет злосчастное письмо в первом же кафе, которое увидит по правую руку; и действительно он сдержал слово: написал десять строк и адресовал письмо на имя м-ль Зоиловой в замок *** близ Андильи.

На улице Октав оглянулся в поисках почтового ящика. Случаю было угодно, чтобы ящика поблизости не оказалось. Тогда под влиянием не до конца преодоленного мучительного чувства, заставлявшего его все время откладывать исповедь, Октав решил, что такое письмо не следует доверять почте и что будет лучше, если он своими руками положит его в кадку с апельсинным деревцом. У Октава не хватило духа признаться себе, что эта отсрочка - последняя надежда все еще не побежденного стыда.

Ему ни в коем случае нельзя было снова поддаваться тайной боязни признания, которую он почти преодолел в себе с помощью суровых советов Долье. Октав вскочил на коня и поскакал в Андильи.

С того утра, когда командор заподозрил, что между влюбленными произошла размолвка, его врожденное легкомыслие уступило место довольно упорному желанию вредить.

Неизменным поверенным де Субирана был шевалье де Бонниве. То время, которое прежде командор посвящал мечтам об игре на бирже и занесению цифр в записную книжку, теперь уходило на размышления о том, как бы расстроить свадьбу племянника.

Вначале его планы были не очень разумны. Шевалье де Бонниве привел в порядок средства наступления, которыми располагал командор, и посоветовал в первую очередь установить слежку за Арманс. С помощью нескольких луидоров де Субиран превратил всех слуг в шпионов. Ему донесли, что Арманс и Октав обмениваются письмами, пряча их в кадку, где растет апельсинное деревцо номер такой-то.

Такая неосмотрительность влюбленных показалась шевалье прямо невероятной, и он предоставил командору самому сделать надлежащие выводы. Но, обнаружив через неделю, что этот достойный человек не мог изобрести ничего более остроумного, чем чтение любовных признаний жениха и невесты, де Бонниве как бы случайно напомнил ему одно из его многочисленных увлечений, а именно длившееся целых полгода увлечение автографами. В то время командор даже нанимал искусного переписчика. Он действительно вспомнил это обстоятельство, но воспоминание не породило в его голове никаких новых мыслей, хоть и соседствовало там с самой лютой ненавистью.

Шевалье долго не решался вступить в союз с подобным человеком. Его приводила в отчаяние удивительная тупость командора, который к тому же при первой неудаче способен был бы немедленно во всем сознаться. К счастью для шевалье, ему пришел на память дрянной роман, где некий злодей подделывает почерки влюбленных и фабрикует подложные письма. Командор книг не читал, зато страстно любил красивые переплеты. Де Бонниве решил сделать последнюю попытку: если она не удастся, он оставит командора барахтаться в его бесплодных замыслах. Один из мастеров Тувенена, трудясь день и ночь, восхитительно переплел за огромные деньги роман, где описана проделка с подложными письмами. Шевалье привез великолепно переплетенную книгу в Андильи и залил кофе ту самую страницу, где описана эта история.

- Я в отчаянии,- сказал он, входя однажды утром в спальню к де Субирану.- Госпожа де ***, которая, как вам известно, дрожит над своими книгами, заказала роскошный переплет к этой жалкой книжонке. Я имел глупость попросить книжку на несколько дней и залил ее кофе. Вы все на свете умеете и знаете: не дадите ли вы мне совет, как сфабриковать новую страницу?

После бесконечных разглагольствований, во время которых шевалье употреблял слова, наводящие на нужную мысль, он ушел, оставив книгу командору.

Ему пришлось раз десять возвращаться к этой теме, прежде чем командор додумался до идеи, что влюбленных можно поссорить с помощью подложных писем.

Он так возгордился своей догадливостью, что сперва вообразил о себе бог весть что. Когда он сообщил о своем плане шевалье, тот стал возмущаться безнравственностью такого образа действий и сразу уехал в Париж. Через два дня де Субиран снова заговорил о том же.

- Но ведь подменивать письма чудовищно! - воскликнул шевалье. - Достаточно ли сильно вы любите племянника, чтобы действительно цель оправдала средства?

Но читатель, вероятно, устал не менее, чем мы, от грязных подробностей, отражающих такой упадок нравственности у известной части нашей молодежи, что его можно сравнивать только с легкомыслием старшего поколения.

Командор, проникшись жалостью к простодушию шевалье, неопровержимо доказал ему, что лучший способ проиграть сомнительное дело - это ничего не предпринимать.

Он непринужденно взял с каминной доски в спальне г-жи де Маливер несколько записок Арманс и без труда получил у переписчика копии, почти не отличимые от оригиналов. На основе несомненного разрыва племянника с Арманс он уже строил планы будущих интриг, зимних развлечений, выгодных партий, которые предложит семье Октава. Де Бонниве восхищался этим человеком. "Почему командор не министр? - думал он. - Все высшие должности занимал бы я! Но при этой проклятой Хартии, свободе слова и свободе печати никогда такому двуногому не стать министром, каким бы знатным происхождением он ни хвалился!" Наконец, после двухнедельных раздумий, командора осенила мысль сочинить от имени Арманс письмо к Мери де Терсан, ее ближайшей подруге. Шевалье во второй раз чуть не махнул на все рукой. Де Субиран потратил два дня на сочинение письма по образцу тех, которые он писал в 1789 году, блещущего остроумием и битком набитого утонченными изречениями.

- Наш век куда тяжеловеснее, - сказал ему шевалье. - Уж лучше будьте глубокомысленным и скучным педантом. Ваше письмо очаровательно, под ним подписался бы Шодерло де Лакло*, но в наши дни оно никого не обманет.

* (Шодерло де Лакло (1741-1803) - автор знаменитого романа в письмах "Опасные связи", весьма вольного содержания. Главный герой Вальмон является разновидностью Ловеласа.)

- Наши дни! Всюду эти наши дни! - возмутился командор.- А ваш Лакло был простым фатом. Не понимаю, почему это вы, современные молодые люди, так его превозносите. Его герои пишут, как парикмахеры, и т. д., и т. д.

Шевалье был в восторге от ненависти командора к Шодерло де Лакло. Он грудью стал на защиту автора "Опасных связей", потерпел полное поражение и наконец добился письма недостаточно высокопарного и немецкого, но в общем вполне сносного. Письмо, утвержденное после весьма бурного спора, было вручено командором переписчику, который, считая, что речь идет о какой-то любовной чепухе, сделал вид, что не узнает почерка м-ль Зоиловой, и ограничился назначением несообразной цены. В этом пространном письме Арманс якобы делилась с Мери де Терсан мыслями о своем предстоящем замужестве.

Возвращаясь в Андильи с письмом, написанным в соответствии с советами Долье, Октав думал лишь о том, как ему уговорить Арманс прочесть его не сразу, а вечером, когда они разойдутся по своим комнатам. Он рассчитывал на следующий день чуть свет уехать и не сомневался, что Арманс ему ответит. Ему хотелось хоть немного смягчить неловкость первой встречи после признания, на которое он отваживался потому, что считал Арманс героиней. Долгие месяцы наблюдая за своей невестой, он убедился, что все ее радости и огорчения всегда зависят только от связывающего их обоих чувства. Октав был уверен в силе страсти Арманс. Приехав в Андильи, он соскочил с коня, бросился в сад и, пряча свое письмо под листьями в кадке, нащупал там письмо от Арманс.

предыдущая главасодержаниеследующая глава





© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2013-2017
При копировании материалов просим ставить активную ссылку на страницу источник:
http://henri-beyle.ru/ 'Henri-Beyle.ru: Стендаль (Мари-Анри Бейль)'

Рейтинг@Mail.ru