БИБЛИОТЕКА
БИОГРАФИЯ
ПРОИЗВЕДЕНИЯ
ССЫЛКИ
О САЙТЕ





предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава пятидесятая

Молодые люди сделали крюк в шесть лье, желая осмотреть развалины знаменитого N-ского аббатства. Они нашли их великолепными и, как настоящие питомцы Политехнической школы, не могли удержаться, чтобы не измерить кое-какие уцелевшие части.

Это занятие немного развлекло их. Все вульгарное и пошлое, засорившее их мозги, было вытеснено спором о том, соответствует ли готическое искусство религии, которая предуготовляет ад пятидесяти одному новорожденному из ста появляющихся на свет, и т. п.

- Нет ничего нелепее нашей церкви святой Магдалины, которую так превозносят газеты. Греческий храм, дышащий весельем и счастьем, превратить в убежище грозных тайн религии ужасов! Собор святого Петра в Риме, и тот не что иное, как блистательный абсурд, хотя в 1500 году, когда над ним работали Рафаэль и Микельанджело, он не был нелепостью. Религия Льва Десятого была жизнерадостна, и папа рукою Рафаэля украшал свою любимую галерею изображениями нежных сцен между лебедем и Ледой, повторяя этот мотив раз двадцать. Собор святого Петра стал нелепостью лишь с появлением янсенизма Паскаля, упрекавшего себя за братскую любовь к родной сестре, и с тех пор, как насмешки Вольтера так сильно сузили круг религиозных условностей.

........................................................

........................................................

- Вы переоцениваете ум нашего министра,- сказал Кофф.- Выражаясь коммерческим языком, вы действуете наилучшим образом в его интересах. Но письмо в двадцать строк его не удовлетворит. Он, по всем вероятиям, докладывает свою корреспонденцию королю, и если тут подвернется ваше письмо, могут, пожалуй, найти, что оно удовлетворяло бы своему назначению, если бы было подписано Карно* или Тюренном**. Но позвольте вам заметить, господин комиссар по выборам, что с вашим именем еще не связывается представление о высокой мудрости государственного деятеля.

* (Карно (1753-1823) - французский революционный деятель, организовавший четырнадцать армий, составивший планы кампаний эпохи революции и получивший за это прозвание "организатора победы")

** (Тюренн (1611-1675) - крупнейший французский полководец XVII века.)

- Ну что ж, докажем наше благоразумие министру.

Путешественники остановились в каком-то местечке на четыре часа и составили подробное донесение на сорока страницах о гг. Мало, Блондо и Рикбуре. В заключительной части говорилось о том, что даже без увольнений г-н Блондо может рассчитывать на большинство от четырех до восемнадцати голосов. О решающем средстве, изобретенном г-ном де Рикбуром, о нантских банкротствах, о назначении г-на Аристида Блондо генеральным секретарем министерства финансов и, наконец, о двадцати пяти луидорах, переданных г-ну главному викарию, - обо всем этом сообщалось министерству особым письмом, сплошь зашифрованным и адресованным на улицу Шерш-Миди, дом № 3, г-ну Кромье, на чьей обязанности лежало получать письма этого рода и писать все письма, которые его сиятельство хотело выдать за собственноручные.

- Теперь мы выказали себя настоящими администраторами в том смысле, как это понимают в Париже, - сказал Кофф своему спутнику, снова садясь в карету.

Два часа спустя, глубокой ночью, они встретили почту и попросили ее остановиться; почтовый чиновник рассердился, наговорил дерзостей, но вскоре должен был принести свои извинения г-ну чрезвычайному комиссару, когда Кофф сухим тоном назвал имя лица, предложившего ему взять депеши. Обо всем происшествии пришлось составить протокол.

На третий день, в полдень, наши путешественники заметили на горизонте остроконечные колокольни Кана, главного города Кальвадосского департамента, в котором так опасались г-на Меробера.

- Вот и Кан, - сказал Кофф.

Вся веселость Люсьена сразу пропала, и, повернувшись к Коффу, он с глубоким вздохом произнес:

- Я не скрываю от вас своих мыслей, дорогой Кофф. Я испил всю чашу стыда, вы даже видели меня плачущим. Какую новую подлость мне придется совершить здесь?

- Стушуйтесь совсем, ограничьтесь лишь содействием мероприятиям префекта, отдавайтесь делу с меньшей серьезностью.

- Мы допустили ошибку, остановившись в префектуре.

- Конечно, но эта ошибка - следствие той серьезности, с которой вы относитесь к делу, и рвения, с которым вы стремитесь к цели.

Подъехав ближе к Кану, путешественники увидели на дороге множество жандармов и нескольких горожан в сюртуках; они двигались с военной выправкой, и в руках у них были увесистые дубинки.

- Если не ошибаюсь, это громилы с биржи, - промолвил Кофф.

- А разве на бирже действительно произошло избиение? Разве это не выдумка "Tribune"?

- Что касается меня, я получил пять-шесть ударов палкой, и дело кончилось бы плохо, не окажись при мне большого циркуля и не сделай я вида, что собираюсь проткнуть брюхо этим молодцам. Их достойный вожак, господин N., был в десяти шагах от меня и из окна антресолей кричал: "Этот лысый человек - агитатор!" Я спасся, свернув на Колонную улицу.

У городских ворот осмотр паспортов обоих путешественников занял десять минут. Люсьен рассердился. Тогда уже немолодой рослый и сильный мужчина, приставленный к воротам, размахивая толстой дубинкой, недвусмысленно послал его ко всем чертям.

- Милостивый государь, моя фамилия Левей, я рекетмейстер, и я считаю вас болваном. Назовите свое имя, если у вас хватит смелости.

- Меня зовут Люстюкрю,- ответил человек с дубинкой, посмеиваясь и вертясь вокруг кареты. - Сообщите мое имя вашему королевскому прокурору, господин храбрец. Если мы когда-нибудь встретимся с вами в Швейцарии, - добавил он шепотом, - вы получите столько пощечин и других знаков презрения, сколько вам понадобится для того, чтобы начальство повысило вас в чине.

- Не смей заикаться о чести, переодетый шпион!

- Право, - заметил, едва удерживаясь от смеха, Кофф, - я был бы в восторге, если бы вас подняли на смех, как было когда-то со мной на Биржевой площади.

- При мне нет циркуля, а только пистолеты.

- Вы можете безнаказанно убить этого переодетого жандарма. Ему приказано не поддаваться гневу, и, быть может, при Монмирайле это был храбрый солдат. Сегодня мы служим с ним в одном полку,- с горькой усмешкой продолжал Кофф, - не будем же выходить из себя.

- Вы жестоки, - сказал Люсьен.

- Я только говорю правду, когда меня спрашивают, а там - как хотите.

На глазах у Люсьена выступили слезы. Карете разрешили въехать в город. У дверей гостиницы Люсьен взял Коффа за руку.

- Я совершенный младенец.

- Нет, вы баловень мира сего, как говорят проповедники, и вам никогда не приходилось заниматься неприятным делом.

Хозяин гостиницы принял их с большой таинственностью: свободные комнаты были, и вместе с тем их не было.

Дело в том, что хозяин дал знать в префектуру; гостиницы, боявшиеся притеснений со стороны жандармов и агентов полиции, получили приказ не предоставлять помещений сторонникам г-на Меробера.

Префект г-н Буко де Серанвиль разрешил отвести комнаты гг. Левену и Коффу.

Едва они ступили за порог, как следом за ними вошел какой-то юноша, прекрасно одетый, но, наверно, вооруженный пистолетами, и, не говоря ни слова, вручил Люсьену два экземпляра маленького памфлета в восемнадцатую долю листа, в красной обложке и очень скверно отпечатанные. Это было собрание всех ультралиберальных статей, помещенных г-ном Буко де Серанвилем в "National", в "Globe", в "Courrier" и в других либеральных газетах 1829 года.

- Недурно, - сказал Люсьен, - он хорошо пишет.

- Какая напыщенность! Какое плоское подражание господину де Шатобриану! Все слова он употребляет в значении, отличном от общепринятого.

Их беседа была прервана появлением полицейского агента, который с фальшивой улыбкой, засыпав их кучей вопросов, вручил им два экземпляра памфлета в восьмую долю листа.

- Э, черт возьми, да это наш собственный, - воскликнул Люсьен, - это тот, что мы потеряли, подъезжая к Блуа, это самый настоящий Торпе!

И они снова погрузились в чтение статей, которые некогда в "Globe"* создали славу г-ну Буко де Серанвилю.

* ("Globe" - во время Реставрации либеральный журнал, вначале только литературный, с 1828 года также и политический. После Июльской революции стал органом республиканцев, а затем сен-симонистов и вскоре прекратил свое существование. Очевидно, Буко де Серанвиль печатался в "Globe" в период Реставрации, а затем перешел на сторону реакции, изменив прежним убеждениям.)

- Пойдем к этому ренегату, - предложил Люсьен.

- Я не согласен с вашим определением. В 1829 году он верил в либеральные доктрины не больше, чем верит нынче в устойчивый общественный порядок и мир внутри страны. При Наполеоне он пошел бы на смерть, чтобы стать капиталом. Единственное преимущество лицемерия 1809 года перед лицемерием 1834 года заключается в том, что лицемерие, бывшее в ходу при Наполеоне, должно было идти рука об руку с отвагой, то есть с такой чертой характера, которая в военное время почти не допускает притворства.

- Перед людьми тогда стояла высокая и благородная цель.

- Благодаря Наполеону. Призовите на французский престол кардинала Ришелье - и вся пошлость Буко, все усердие, которое он тратит на переодевание своих жандармов, будут, быть может, направлены на что-нибудь полезное. Несчастье этих бедных префектов в том, что поставленные перед ними цели требуют от них только качеств какого-нибудь нижненормандского прокурора*.

* (Нижненормандский прокурор.- Так Стендаль называет Людовика-Филиппа, потому что тот сумел "перехитрить" народ и истолковать конституцию в свою пользу. Нормандцы славились своей склонностью к тяжбам, крючкотворству и расчетливой хитростью.)

- Один нижненормандский прокурор полупил империю и распродал ее своим кумовьям.

Отдавая дань столь возвышенному, поистине философскому образу мыслей, взирая на французов девятнадцатого века без ненависти и любви и видя в них только машины, управляемые распорядителем государственного бюджета, Люсьен и Кофф вошли в здание каннской префектуры.

Лакей, одетый с редкою для провинции тщательностью, ввел их в весьма изящную гостиную. Портреты всех членов королевской фамилии, писанные маслом, украшали эту комнату, которая пришлась бы впору любому со вкусом обставленному парижскому особняку.

- Этот ренегат заставит нас ждать здесь минут десять. Принимая во внимание наш чин и его чин, а также его загруженность делами, надо признать это в порядке вещей.

- Я как раз захватил с собою брошюру в восемнадцатую долю листа с его статьями. Если нам придется ждать его больше пяти минут, он застанет меня погруженным в чтение его трудов.

Молодые люди грелись у камина; Льюсен, взглянув на стенные часы, увидел, что пять минут, отведенные им на ожидание, уже истекли; он уселся в кресло, спиною к двери, и продолжал беседу, держа в руке памфлет в восемнадцатую долю листа в красной обложке.

Послышался легкий шум, и Люсьен сразу углубился в чтение памфлета.

Дверь открылась, и Кофф, который сидел спиною к камину и которого сильно забавляла встреча этих двух фатов, увидел на пороге крохотного, низенького, очень тощего и весьма элегантного человечка; на нем уже с утра были надеты черные в обтяжку панталоны с чулками, обрисовывавшими икры, быть может, самой худощавой пары ног во всем его департаменте. При виде памфлета, который Люсьен положил себе в карман лишь через пять - шесть убийственных секунд после появления г-на де Серанвиля, лицо префекта залилось темно-багровой краской. Кофф заметил, как судорожно подергивались углы его рта.

По мнению Коффа, тон Люсьена был холоден, по-военному прост и слегка насмешлив. "Странно, - думал Кофф, - как мало нужно времени, чтобы военный мундир наложил свой отпечаток на характер француза, который его носит. Этот, в сущности, славный малый был солдатом - и не бог весть каким солдатом! - всего лишь десять месяцев, а между тем всю жизнь его нога, его рука будут говорить: "Я - военный!" Не удивительно, что галлы были самым храбрым народом в древности. Удовольствие нацепить на себя знаки военного отличия вносит полный переворот в душу этих людей, но вместе с тем навсегда сообщает им две - три добродетели, против которых они уже никогда не погрешат.

В то время как Кофф предавался подобным философским размышлениям, не лишенным, пожалуй, некоторой зависти, ибо Кофф был беден и нередко думал об этом, между Люсьеном и префектом уже завязался серьезный разговор о выборах.

Маленький префект говорил медленно, тщательно заботясь об изысканности оборотов речи. Однако было видно, что он сдерживается. При упоминании о политических противниках его глазки загорались, а рот судорожно сжимался. "Либо я сильно ошибаюсь, - решил Кофф, - либо это на редкость злая физиономия. Она приобретает особенно забавное выражение, когда он произносит слово "господин" в сочетании с фамилией Меробер, что происходит ежеминутно. Возможно, что этот человек - фанатик. Мне кажется, он был бы способен приговорить Меробера к расстрелу, если бы мот беспрепятственно привлечь его к военному суду в составе такой солидной коллегии, как та, которая осудила полковника Карона. Возможно также, что один вид красной брошюры смутил до глубины души этого "политика". (Префект только что обронил фразу "Если я когда-нибудь стану политиком...") Этот забавный хлыщ еще мечтает сделаться политиком! - думал Кофф. - Если казак не покорит всей Франции, наши политические деятели станут Томами Джонсами, вроде Фокса*, или Блайфилами, вроде господина Пиля**, а господин де Серанвиль станет в лучшем случае обер-камергером или генеральным докладчиком в палате пэров".

* (Фокс (1749-1806) - английский политический деятель, вождь вигов, в течение многих лет возглавлявший оппозицию в английском парламенте.)

** (Пиль (1788-1850) - лидер тори, один из главнейших представителей английского консерватизма, что не мешало ему требовать целого ряда государственных реформ.)

Было очевидно, что г-н де Серанвиль проявляет в отношении Люсьена слишком большую сдержанность. "Он принимает его за соперника, - решил Кофф. - А ведь этому тщедушному фату, наверно, года тридцать два - тридцать три. Левей, честное слово, ведет себя неплохо, замечательно спокойно, с наклонностью к вежливой иронии, безупречной по тону. И внимание, с которым он следит за своими манерами, стремясь сообщить им крайнюю сухость и устраняя из них всякую игривость, нисколько не мешает ему следить за своими мыслями".

- Не будете ли вы любезны, господин префект, ознакомить меня с предполагаемым распределением голосов на выборах?

Господин де Серанвиль явно замялся, затем промолвил:

- Перечень я знаю наизусть, но он у меня не записан.

- Господин Кофф, мой помощник в возложенном на меня поручении (Люсьен перечислил все полномочия Коффа, так как ему казалось, что г-н префект уделяет его товарищу слишком мало внимания), господин Кофф возьмет, быть может, карандаш и, с вашего разрешения, запишет цифры, если вы будете добры нам их сообщить.

Ирония последних слов не ускользнула от г-на де Серанвиля. На его лице отразилось неподдельное волнение, в то время как Кофф с вызывающим спокойствием отвинчивал письменный прибор от портфеля из русской кожи, принадлежавшего г-ну рекетмейстеру.

"Вдвоем мы посадим этого человечка на горячие уголья. Моя роль сводится к тому, чтобы подольше продержать его в этом приятном положении".

На установку письменного прибора, а затем стола ушло добрых полторы минуты, в продолжение которых Люсьен сохранял совершенное спокойствие и абсолютное безмолвие.

"Военный хлыщ берет верх над штатским", - думал Кофф. Наконец, удобно расположившись, он обратился к префекту:

- Если вам угодно сообщить нам данные, мы можем их записать.

- Конечно, конечно, - согласился тщедушный префект.

"Недостойное повторение", - решил про себя неумолимый Кофф.

И префект стал излагать, однако не диктуя...

"В этом сказывается наличие известных дипломатических навыков, - подумал Люсьен. - Он не такой мещанин, как Рикбур, но сумеет ли он так же успешно справиться со своей задачей? Внимание, которое этот человек уделяет позированию в приемном зале, не идет ли в ущерб обязанностям префекта и руководству выборами? В этой маленькой головке с низким лбом хватит ли мозгов и на фатовство и на осуществление служебного долга? Сомневаюсь. Videbimus infra*".

* (Посмотрим (лат.).)

Люсьен мог теперь констатировать, что он держит себя подобающим образом с этим вздорным человечком и в то же время относится с должным вниманием к мошеннической махинации, в которой он согласился принять участие. Это было первым удовольствием, которое ему доставило его поручение, первой компенсацией за ужасные страдания, пережитые в Блуа, где его забросали грязью.

Кофф между тем записывал все, что говорил, сидя против Люсьена и плотно сдвинув колени, хранивший неподвижную позу префект:

 Зарегистрированных избирателей ................. 1280 
 Участвующих в выборах, вероятно ................ 900 
 Господин Гонен, кандидат-конституционалист ..... 400 
 Господин Меробер ............................... 500 

Господин префект не сообщил никаких подробностей, которые могли бы расшифровать глухие цифры 400 и 500, а Люсьен не нашел удобным снова расспрашивать его о деталях.

Господин де Серанвиль принес свои извинения в том, что не предоставляет им помещения в префектуре, сославшись на рабочих, которые производили в настоящее время ремонт и тем лишили его возможности отвести приезжим подходящие комнаты; он пригласил обоих к обеду лишь на следующий день.

Все трое расстались с крайней холодностью; еще немного - и она перешла бы в явную враждебность.

Едва очутившись на улице, Люсьен сказал Коффу:

- Этот далеко не так назойлив, как Рикбур.

Он произнес это весело, так как сознание того, что он хорошо разыграл свою роль, впервые отодвинуло на задний план оскорбительную сцену в Блуа.

- А вы выказали себя в несравненно большей степени государственным деятелем, проявил полную незначительность и ни разу не уклонившись в сторону от изящно-бессодержательных общих мест.

- Зато в результате часового разговора мы знаем гораздо меньше насчет предстоящих выборов в Кане, чем узнали за четверть часа насчет выборов в Шампанье, после того как вы своими язвительными вопросами заставили господина де Рикбура отказаться от его проклятых разглагольствований общего характера. Господин де Серанвиль не идет ни в какое сравнение с этим славным мещанином де Рикбуром, который пускался в рассуждения о счетах своей кухарки. Де Серанвиль значительно удобнее, нисколько не смешон и больше набил себе руку в своем недоверии и злобе, как сказал бы мой отец. Но бьюсь об заклад, что свои обязанности он выполняет хуже, чем шерский префект.

- Этот субъект несравненно более представителен, чем де Рикбур,- заметил Кофф,- но весьма возможно, что на деле далеко не стоит де Рикбура.

- На его лице я прочел, особенно когда он говорит о господине Меробере, ту едкость, на которой держится весь интерес литературных статей, составивших памфлет в красной обложке.

- Не мрачный ли он фанатик, испытывающий потребность действовать, устраивать заговоры, давать людям чувствовать свою власть? Не обратил ли он теперь эту потребность на службу своему честолюбию, подобно тому как ранее он удовлетворял ее, критикуя литературные произведения своих соперников?

- В нем скорее чувствуется софист, любящий разглагольствовать и спорить из-за мелочей, потому что уверен в силе своих умозаключений. Этот человек пользовался бы влиянием в какой-нибудь комиссии при палате депутатов. Для деревенских нотариусов он был бы подлинным Мирабо.

Выйдя из здания префектуры, молодые люди узнали, что парижская почта отходит лишь вечером; в веселом настроении они пошли пройтись по городу. Им не могло не броситься в глаза, что какое-то чрезвычайное событие заставляло ускорять шаг обычно столь беззаботных провинциальных горожан.

- У этих людей нет того апатичного вида, который им всегда присущ.

- Дайте провинциалу тридцать - сорок лет попользоваться избирательным правом, и вы увидите, он станет менее глуп.

В городе был музей римских древностей, найденных в Лильбоне. Наши герои напрасно теряли время, вступив в опор с настоятелем местного монастыря насчет древности одной химеры чужеземного происхождения, настолько позеленевшей от времени, что она почти совсем утратила форму; настоятель, со слов монастырского библиотекаря, считал, что ей не менее двух тысяч семисот лет. Вдруг к нашим путешественникам подошел какой-то человек, обратившийся к ним весьма учтиво:

- Простите меня, милостивые государи, что заговариваю с вами, не будучи знаком. Я лакей генерала Фари, который уже целый час ожидает вас в вашей гостинице и просит извинить его, что он послал сказать вам об этом. Генерал Фари поручил передать вам, господа, его собственные слова: "Время не терпит".

- Мы идем с вами, - ответил Люсьен. - Вот лакей, которого мне хотелось бы иметь!

- Посмотрим, можно ли будет сказать: "Каков слуга, таков и хозяин". Действительно, мы поступили немного по-ребячески, погрузившись в прошлое, между тем как на нашей обязанности лежит создавать настоящее. Быть может, в этом отчасти сказалось ваше недовольство административным фатовством де Серанвиля. Ваше фатовство военного, если вы разрешите мне так выразиться, полностью одержало верх над его самомнением.

У входа в гостиницу они нашли довольно внушительный наряд жандармерии, а поднявшись к себе, застали в гостиной человека лет пятидесяти, с багровым лицом; наружностью он немного походил на крестьянина, но глаза у него были живые и добрые, и манеры его не шли вразрез с тем, что обещал его взор. Это был генерал Фари, командующий дивизией. Трудно было лучше, чем он, сочетать подлинную учтивость и, по-видимому, умение разбираться в делах с грубоватыми повадками человека, прослужившего пять лет простым драгуном. Кофф был удивлен, ие найдя в нем никаких признаков военного фатовства. В его действиях не было ничего характерного для человека его профессии. В усердии, с которым он ратовал за избрание Гонена, присяжного правительственного памфлетиста, и за устранение г-на Меробера, не было и намека на злобу или даже враждебность. Он говорил о г-не Меробере, как говорил бы о каком-нибудь прусском генерале, коменданте крепости, которую он осаждал. Генерал Фар и отзывался с большим уважением обо всех, даже о префекте; однако было видно, что он не представлял собою исключения из правила, согласно которому дивизионный генерал является естественным и инстинктивным врагом префекта, заправляющего всеми делами в департаменте, между тем как генерал может дать почувствовать свою власть, в лучшем случае, дюжине штаб-офицеров.

Как только генерал Фари получил письмо министра, которое Люсьен переслал ему по приезде, он сразу же отправился к нему.

- Но вы были в префектуре. Признаюсь, господа, я боюсь за исход наших выборов. Пятьсот человек, голосующих за господина Меробера,- люди энергичные, вполне убежденные; они могут привлечь новых сторонников. Наши же четыреста избирателей молчаливы и вялы; скажу вам без обиняков, господа (ибо мы находимся в разгаре сражения и ненужная деликатность может погубить все дело), мне кажется, что наши милейшие избиратели стыдятся своей роли. Этот проклятый господин Меробер - порядочнейший человек на свете; он богат, обязателен. Он никогда не выходил из себя, за исключением одного только раза, да и то потому, что его возмутил черный памфлет...

- Какой памфлет? - опросил Люсьен.

- Как, милостивый государь, разве господин префект не вручил вам памфлета в траурной обложке?

- Впервые от вас слышу о таком памфлете и был бы вам крайне признателен, если бы вы могли достать его мне.

- Вот он.

- Как? Это же памфлет префекта! Разве он не получил телеграфного распоряжения не выпускать из типографии ни одного экземпляра?

- Господин де Серанвиль взял на себя смелость не подчиниться этому приказу. Памфлет, пожалуй, немного резок; он ходит по рукам уже с позавчерашнего дня и, не могу скрыть от вас, господа, вызывает самый плачевный эффект. По крайней мере я смотрю на вещи именно так.

Люсьен, который видел в кабинете министра только рукопись, бегло стал просматривать памфлет. А так как рукопись всегда недостаточно разборчива, то глупые и даже клеветнические выпады против г-на Меробера теперь показались ему во сто раз хуже.

- Боже великий! - воскликнул он, читая, и в тоне его голоса чувствовалось не столько возмущение комиссара, раздосадованного неправильным выборным маневром, сколько негодование порядочного человека.- Боже великий! А выборы послезавтра! - произнес он наконец.- Ведь господин Меробер пользуется здесь всеобщим уважением. Это заставит действовать всех порядочных людей, даже самых беспечных, даже самых робких.

- Я сильно опасаюсь,- сказал генерал,- как бы памфлет не дал ему сорока лишних голосов; на его счет двух мнений быть не может. Если бы правительство короля не препятствовало его избранию, за него были бы поданы все голоса, кроме его собственного и десяти - пятнадцати фанатиков-иезуитов.

- Верно ли, что он человек упрямый и скупой? - спросил Люсьен.- Его здесь обвиняют в том, что он выигрывает одну тяжбу за другой, давая обеды членам суда первой инстанции.

- Это благороднейший человек; у него есть тяжбы, ибо мы как-никак находимся в Нормандии,- улыбаясь, ответил генерал,- и он выигрывает их, потому что у него твердый характер, но всему департаменту известно, что менее двух лет назад он из жалости вернул одной вдове сумму, которую суд присудил заплатить ему в результате неосновательного процесса, возбужденного ее покойным мужем. Господин Меробер имеет больше шестидесяти тысяч ливров годового дохода и почти каждый год получает в наследство двенадцать - пятнадцать тысяч ливров ренты; у него семь - восемь богатых дядей. Он отнюдь не глуп, как большинство благотворителей. Здесь, в департаменте, наберется, пожалуй, сорок человек фермеров, которым он удваивает доход. Он это делает, по его словам, с целью приучить вести отчетность на коммерческий образец, без чего, говорит он, заниматься земледелием невозможно. Фермер представляет ему доказательства того, что за вычетом содержания детей, жены и его самого он заработал в текущем году, скажем, пятьсот франков, и господин Меробер вручает ему пятьсот франков с обязательством погасить эту сумму без начисления процентов в десятилетний срок.

Доброй сотне мелких промышленников он обеспечивает своей поддержкой половину или треть их доходов. В качестве временного советника префектуры он управлял префектурой и сделал все, что было необходимо; в 1814 году, во время пребывания иностранцев, он дал должный отпор одному наглому полковнику и с пистолетом в руках выгнал его из префектуры. Словом, это достойнейший человек.

- Господин де Серанвиль ни единым словом не обмолвился мне об этом.

Он пробежал еще несколько фраз памфлета.

- Боже мой! Этот памфлет нас погубит.- И у него опустились руки.- Вы совершенно правы, генерал, мы накануне сражения, которое может привести к нашему разгрому. Хотя ни господин Кофф, ни я не имеем чести быть вам знакомы, мы просим вас оказать нам полное доверие в течение трех дней, остающихся до окончания выборов, которые должны доставить победу либо господину Мероберу, либо правительственной партии. Я могу располагать ста тысячами экю, семью - восемью назначениями на должность, могу потребовать по телеграфу по меньшей мере такого же количества увольнений. Вот, генерал, мои инструкции, составленные мною самим; я доверяю их только вам.

Генерал Фари медленно, с подчеркнутым вниманием прочитал бумагу.

- Господин Левен,- сказал он,- во всем, что относится к выборам, у меня не будет от вас секретов, так же как у вас их нет от меня. Слишком поздно. Если бы вы прибыли на два месяца раньше, если бы господин префект согласился поменьше писать и побольше выступать перед избирателями, нам, быть может, удалось бы привлечь на свою сторону робких людей. Здешние богачи не слишком высоко ценят королевское правительство, но смертельно боятся республики. Царствуй у нас Нерон, Калигула, сам дьявол - его поддержали бы из одного страха перед республикой, которая не желает управлять нами в соответствии с нашими природными наклонностями, но стремится переделать нас, а всякая попытка переделать характер французов сделает необходимыми новых Каррье* и Жозефов Лебонов**. Итак, мы можем быть уверены в трехстах голосах богачей, мы могли бы иметь и триста пятьдесят, но здесь надо принять в расчет тридцать иезуитов и пятнадцать - двадцать землевладельцев, слабогрудых молодых людей и честных стариков, которые будут голосовать по указке монсиньора епископа, со своей стороны поддерживающего сношения с комитетом Генриха Пятого.

* (Каррье (1756-1794) - член Национального конвента, известный своей деятельностью в Нанте, где он предпринимал карательные меры против роялистов-повстанцев (так называемые "Нантские потопления").)

** (Жозеф Лебон (1765-1795) - член Национального конвента, прославившийся своими карательными мерами на севере Франции, в районах, близких к очагам контрреволюционных "Вандейских" восстаний.)

В департаменте у нас есть около тридцати пяти ярых республиканцев.

Если бы дело шло о том, чтобы голосовать либо за монархию, либо за республику, у нас из девятисот голосов набралось бы восемьсот шестьдесят против сорока.

Но населению хотелось бы, чтобы "Tribune" не привлекали в сто четвертый раз к уголовной ответственности и в особенности чтобы королевское правительство не унижало нацию перед иностранцами.

Отсюда те пятьсот голосов, на которые рассчитывают сторонники господина Меробера.

Месяца два назад я полагал, что в распоряжении господина Меробера самое большее от трехсот пятидесяти до трехсот восьмидесяти вполне надежных голосов.

Я думал, что в результате своей предвыборной поездки господин префект завербует сотню нерешительных голосов, главным образом в кантоне Риссе, который остро нуждается в прокладке большой дороги, ведущей в Д.

Но префект не пользуется никаким личным влиянием. Он говорит слишком хорошо, но ему не хватает внешнего обаяния. Он неспособен в итоге получасовой беседы привлечь на свою сторону нижненормандца.

Он грозен даже в обращении со своими политическими комиссарами, хотя они ползают перед ним на брюхе. Меньше месяца назад один из них, негодяй, достойный каторги, где он, может быть, уже побывал, некий господин де Сент... рассердился на него и выложил ему все начистоту в выражениях, которые вы разрешите мне не повторять. Убедившись, что он не пользуется никаким личным влиянием, господин де Серанвиль прибегнул к другой системе: к рассылке мэрам циркуляров и угрожающих писем. На мой взгляд - я ведь, говоря правду, никогда не занимал административных должностей, я только командовал и отдаю должное знаниям людей, более искушенных опытом,- словом, на мой взгляд, господин де Серанвиль, отлично владеющий пером, злоупотребил административной перепиской. Я знаю больше сорока мэров- список этих лиц я могу представить в министерство,- которых эти постоянные угрозы заставили стать на дыбы.

"Что же в конце концов может случиться? - скажут они.- Он провалит выборы в своем департаменте. Ну что ж, тем лучше: его сместят, и мы от него избавимся. Хуже его ничего не может быть". Господин Бордье, человек робкий, мэр N-ской коммуны, где насчитывается девять избирателей, до такой степени был перепуган письмами префекта и характером сведений, которые у него затребовали, что сказался больным подагрою. Уже пять дней, как он не выходит из дому и якобы прикован к постели; но в воскресенье, в шесть часов утра, на рассвете, он отправился к мессе.

Словом, во время своей предвыборной поездки господин префект нагнал страху на пятнадцать - двадцать робких избирателей и восстановил против себя по меньшей мере сто человек; присоединив это количество к тем тремстам пятидесяти голосам, которые я считаю непоколебимыми, к голосам людей, желающих иметь короля-опору, правящего в точном соответствии с хартией, мы получим в итоге четыреста шестьдесят. Эта цифра, на которую твердо может рассчитывать господин Меробер,- совсем незначительное большинство, только в десять голосов.

Генерал, Люсьен и Кофф долго обсуждали эти цифры, но, как ни вертели они ими, в конечном итоге у г-на Меробера все-таки оказывалось по меньшей мере четыреста пятьдесят голосов; один голос сверх этого количества уже давал большинство в коллегии из девятисот избирателей.

- Но у монсиньора епископа есть, должно быть, фаворит в лице главного викария? А что, если вручить этому викарию десять тысяч франков?

- Он держится независимо и хочет стать епископом. К тому же не исключена возможность, что он порядочный человек. Все бывает на свете.

предыдущая главасодержаниеследующая глава





© HENRI-BEYLE.RU, 2013-2021
При копировании материалов просим ставить активную ссылку на страницу источник:
http://henri-beyle.ru/ 'Henri-Beyle.ru: Стендаль (Мари-Анри Бейль)'

Рейтинг@Mail.ru
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной
1500+ квалифицированных специалистов готовы вам помочь