БИБЛИОТЕКА
БИОГРАФИЯ
ПРОИЗВЕДЕНИЯ
ССЫЛКИ
О САЙТЕ





предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава пятьдесят первая

- Честное слово, выглянуло солнце! - сказал Люсьен Коффу, как только генерал Фари ушел.- Сейчас только половина второго, и мне хочется отправить министру депешу. Лучше, чтобы он знал правду.

- Ему вы оказали бы услугу, но себе причинили бы вред. Это не способ устраивать свои дела - преподносить такие горькие истины. А что подумают о вас при дворе, если господин Меробер все-таки не будет избран?

- Право, хватит с меня быть плутом по существу: я не хочу еще производить впечатление плута. Я поступаю с господином де Везом так, как хотел бы, чтобы поступили со мною.

Он набросал депешу. Кофф одобрил ее и лишь посоветовал заменить три слова одним.

Люсьен один отправился в префектуру и по дороге зашел в телеграфную контору. Он предложил начальнику, г-ну Ламорту, прочесть параграф инструкции, имевший к нему прямое отношение, и попросил передать депешу без задержки. Начальник конторы, казалось, был в замешательстве и попытался отделаться пустыми фразами.

Люсьен, ежеминутно поглядывавший на часы, боялся, что, как и полагается в зимний день, вот-вот опустится туман, и в конце концов заговорил твердым языком, без обиняков. Чиновник намекнул Люсьену, что ему не мешало бы сначала повидать префекта.

Префект явно был раздосадован, несколько раз перечел полномочия Люсьена и в общем вел себя, как его подчиненный. Люсьен, выведенный из терпения тем, что потерял три четверти часа, наконец заявил:

- Благоволите, милостивый государь, дать мне ясный ответ.

- Милостивый государь, я всегда стараюсь выражаться ясно,- ответил сильно задетый префект.

- Угодно ли вам, милостивый государь, распорядиться отправить мою депешу?

- Мне кажется, милостивый государь, что вы могли бы дать мне на нее взглянуть...

- Вы уклоняетесь, милостивый государь, от ясного ответа, которого я от вас напрасно жду битых три четверти часа.

- Мне кажется, милостивый государь, что вы могли бы найти более подходящий тон...

Префект побледнел.

- Милостивый государь, я не нахожу больше возможным распространяться на этот счет: время идет, и с вашей стороны оттягивание ответа равносильно отрицательному ответу, на который у вас, однако, не хватает смелости.

- Не хватает смелости, милостивый государь!..

- Хотите ли вы, милостивый государь, или не хотите пропустить мою депешу?

- Если так, милостивый государь, то пока я еще префект Кальвадоса и отвечаю вам: "Нет".

Это "нет" было сказано с яростью тяжко оскорбленного педанта.

- Милостивый государь, я буду иметь честь повторить вам мой вопрос в письменной форме; надеюсь, у вас хватит смелости дать мне тоже письменный ответ, после чего я пошлю курьера к министру.

- Курьера! Курьера! Вы не получите ни курьера, ни лошадей, ни паспорта. Знаете ли вы, милостивый государь, что на ...ском мосту приказано не пропускать никого без паспорта, подписанного мною, да еще с особой пометкой?

- Ну что ж, господин префект,- ответил Люсьен, нарочито делая паузы после каждого слова,- с момента, когда вы отказываетесь подчиняться министру внутренних дел, управлять уже невозможно. Я привез с собою распоряжение генералу и потребую от него вашего ареста.

- Моего ареста, черт возьми!

И маленький префект бросился на Люсьена, но тот, схватив стул, заставил г-на де Серанвиля остановиться в трех шагах.

- Господин префект, этот образ действий приведет к тому, что вы будете предварительно избиты, а затем арестованы. Не знаю, будете ли вы довольны.

- Вы, милостивый государь, нахал, и вы мне ответите за это!

- Вы, милостивый государь, действительно нуждаетесь в ответе, который бы вас образумил. А покуда, да будет вам известно, я питаю к вам полнейшее презрение; что же касается вашего желания скрестить со мною шпагу, я окажу вам эту честь лишь на другой день после избрания господина Меробера. Я напишу вам, милостивый государь, сейчас письмо и одновременно уведомлю генерала о мерах, которые считаю необходимым принять.

Эта фраза, по-видимому, окончательно вывела префекта из себя.

- Если генерал подчинится приказу военного министра, в чем я не сомневаюсь, вы будете арестованы, и я силой займу телеграф. Если же генерал не сочтет себя обязанным оказать мне содействие вооруженною силой, я предоставлю вам, милостивый государь, всю честь избрания господина Меробера, а сам отправлюсь в Париж, проехав через ...ский мост, и в Париже, так же как и здесь, всегда буду готов изъявить вам мое презрение к вашим способностям и к вашему характеру. Прощайте, милостивый государь!

В ту минуту, когда Люсьен уже был на пороге, раздался сильный стук в дверь, которую он собирался открыть и которую г-н де Серанвиль запер на задвижку, как только их разговор принял немного резкий характер. Люсьен открыл дверь.

- Телеграмма,- сказал г-н Ламорт, тот самый начальник телеграфной конторы, из-за которого Люсьен потерял полчаса.

- Дайте сюда,- потребовал префект с высокомерием, противоречившим элементарному понятию о вежливости.

Несчастный человек окаменел. Он знал, что префект человек крайне несдержанный и злопамятный.

- Дайте же, черт возьми! - повторил префект.

- Депеша адресована господину Левену,- еле слышно пролепетал начальник телеграфной конторы.

- Ну что же, милостивый государь, видно, вы префект,- горько усмехнулся, оскалив зубы, г-н де Серанвиль.- Я уступаю вам место.

Он вышел, хлопнув дверью с такой силой, что все в кабинете задрожало.

"У него вид дикого зверя",- подумал Люсьен.

- Будьте добры вручить мне эту страшную депешу.

- Вот она, милостивый государь. Но господин префект донесет на меня начальству. Не откажите поддержать меня.

Люсьен прочел:

"Господину Левену поручается главное руководство выборами. Обязательно изъять из обращения памфлет. Господину Левену предлагается ответить сию же минуту".

- Вот мой ответ,- сказал Левей:

"Все идет как нельзя хуже. У господина Меробера по меньшей мере большинство в десять голосов. У меня крупные трения с префектом".

- Отправьте-ка это,- сказал Люсьен начальнику конторы, передавая ему депешу в три строки, им набросанную.- Мне не хотелось бы говорить вам это, милостивый государь, но положение слишком серьезно. Я не желал бы задеть вашу щепетильность, однако в ваших же интересах, предупреждаю вас, милостивый государь, что если эта депеша не будет сегодня вечером в Париже или если хоть одна живая душа здесь узнает о ней, я завтра утром по телеграфу потребую вашего увольнения.

- Ах, милостивый государь, мое усердие и мое умение хранить тайну...

- Об этом я буду судить завтра. Ступайте, милостивый государь, и не теряйте попусту времени!

Начальник телеграфной конторы вышел. Люсьен оглянулся вокруг и через секунду расхохотался. Он остался один перед столом префекта, на котором лежал носовой платок г-на де Серанвиля, его раскрытая табакерка, бумаги...

"Я здесь как настоящий вор... Скажу, не хвастаясь, меня больше хладнокровия, чем у этого маленького педанта".

Он подошел к двери, открыл ее и, позвав дежурного, велел ему стать у открытой двери, а сам уселся за стол префекта, но со стороны, противоположной камину, чтобы никто не мог подумать, что он читает разложенные на столе бумаги. Он написал г-ну де Серанвилю:

"Если вы хотите послушаться моего совета, милостивый государь, то до дня, следующего за выборами, мы будем рассматривать все происшедшее за этот последний час как не имевшее места. Со своей стороны, я никому в городе не сообщу об этой неприятной сцене. Примите и проч. Люсьен Левей".

Затем Люсьен взял официальный бланк большого формата и написал:

"Господин префект!

Через два часа, в семь часов вечера, я отправляю курьера его сиятельству господину министру внутренних дел. Имею честь просить вас выдать ему паспорт, который покорнейше прошу доставить мне не позже половины седьмого. Было бы весьма желательно сделать на нем все необходимые пометки, чтобы мой посланец не был задержан на ...ском мосту. По выходе от меня мой курьер зайдет в префектуру и, захватив ваши письма, поскачет в Париж.

Примите и проч. Люсьен Левей".

Люсьен подозвал дежурного, который стоял в дверях бледный как смерть. Он запечатал оба письма.

- Передайте эти письма господину префекту.

- Разве господин де Серанвиль еще префект? - спросил дежурный.

- Передайте эти письма господину префекту.

И Люсьен с величайшим спокойствием и достоинством вышел из префектуры.

- Честное слово, вы вели себя, как ребенок! - воскликнул Кофф, когда Люсьен рассказал ему о том, что он пригрозил префекту арестом.

- Не думаю. Прежде всего я не так уж рассердился и успел немного поразмыслить над тем, что собираюсь сделать, Если еще есть какое-нибудь средство помешать избранию господина Меробера, так это отъезд господина де Серанвиля и временная замена его одним из советников префектуры. Министр заявил мне, что он выложил бы пятьсот тысяч франков, лишь бы не иметь перед собой в палате депутатов господина Меробера. Взвесьте эти слова. Нынче все разрешается деньгами.

Приехал генерал.

- Як вам с донесениями.

- Не желаете ли, генерал, разделить со мною обед в гостинице? Я посылаю курьера и хочу просить вас внести ваши поправки в мой доклад о здешнем настроении умов. По-моему, будет лучше, если министр узнает всю правду.

Генерал не без удивления взглянул на Люсьена. В его взоре можно было прочесть: "Вы еще очень молоды или же вы слишком легкомысленно играете собственной судьбой". Наконец он холодно заметил:

- Вы увидите, милостивый государь, в Париже не захотят посмотреть правде в глаза.

- Вот, - сказал Люсьен,- только что полученная мной телеграмма; я на нее ответил: "Господин Меробер имеет большинство по крайней мере в десять голосов. Все идет как нельзя хуже".

Подали обед. Г-н Кофф заявил, что с этими депешами в голоне он не в состоянии проглотить ни куска и что он предпочитает сначала написать письма, а затем уже пообедать.

- У нас есть еще время до отъезда курьера,- сказал генерал,- выслушать мнение двух политических комиссаров и офицера, помогающего мне в деле выборов.

Я могу ошибиться, мне не хотелось бы, чтобы вы смотрели на все только моими глазами.

В эту минуту доложили о приходе председателя суда, г-на Дони д'Анжеля.

- Что это за человек?

- Несносный болтун, говорящий без умолку там, где надо действовать, и беззаботно перескакивающий через все трудные вопросы. Человек, сидящий между двух стульев и поддерживающий тесную связь с представителями духовенства, которые здесь в департаменте относятся к нам враждебно. Он заставит вас понапрасну потерять драгоценное время, а ведь вашему курьеру надо скакать до Парижа двадцать семь часов; поторопитесь же с отправкой курьера, если вы намерены посылать его, чего я вам отнюдь не советую. А вот что я вам настоятельно посоветовал бы - это отложить прием председателя суда, господина Дони д'Анжеля, до десяти часов вечера или до завтрашнего утра.

Люсьен так и поступил. Несмотря на откровенность и взаимное уважение собеседников, обед прошел грустно, серьезно и быстро. К десерту появились двое полицейских комиссаров, а затем маленького роста капитан, по фамилии Меньер, не менее хитрый, чем оба комиссара, и твердо рассчитывавший заслужить благодаря выборам крест.

- К этому сводятся наши блестящие подвиги! - сказал он Люсьену.

Наконец в половине восьмого курьер повез графу де Везу сведения о предполагаемом распределении голосов и объяснительную записку на тридцати страницах.

В отдельном письме Люсьен подробно сообщал министру о своей ссоре с префектом; он передал диалог с предельною точностью, как если бы весь разговор был записан стенографом.

В девять часов генерал возвратился к Люсьену с новыми донесениями, полученными из кантона Риссе. Он также сообщил ему, что в шесть префект отправил в Париж курьера, который, таким образом, на полтора часа опередил посланца Люсьена. Генерал намекнул, что второй курьер, вероятно, не слишком горячо желает нагнать своего товарища.

- Не найдете ли возможным, генерал, сделать завтpa утром со мною визиты пятидесяти наиболее видным гражданам города? Этот шаг может показаться смешным, но если в итоге мы завербуем хотя бы два голоса, это будет уже успех.

- С величайшим удовольствием, милостивый государь, я готов сопровождать вас всюду, но префект...

Потратив немало времени на обсуждение вопроса, как бы им не задеть болезненного тщеславия этого высокопоставленного лица, они сошлись на том, что оба, и генерал и Люсьен, напишут ему каждый от себя. Генерал Фари был человек прямой и деятельный; оба письма были написаны сразу же и отосланы с генеральским лакеем в префектуру. В префектуре г-н де Серанвиль приказал ввести лакея к нему и долго расспрашивал его обо всем. Союз Люсьена с генералом приводил его в отчаяние. На оба письма он ответил в письменной форме, что он плохо себя чувствует и лежит в постели.

Успокоившись насчет завтрашних визитов, Люсьен и генерал выработали список лиц, которых им надлежало посетить; снова вызвали капитана Меньера и предложили ему пойти в соседнюю комнату продиктовать Коффу краткую характеристику каждого из этих господ.

Генерал и Люсьен тем временем молча прогуливались, стараясь найти выход из затруднительного положения.

- Министр ничем уже не в состоянии нам помочь: слишком поздно!

И снова воцарялось молчание.

- Совершенно верно, генерал, но на войне вы часто рисковали, бросая в атаку полк, когда сражение было на три четверти проиграно. Мы находимся в таком же точно положении: что можем мы потерять? Судя по последним донесениям из кантона Риссе, надежды нет никакой. Больше двадцати наших сторонников будут голосовать за господина Меробера единственно с целью избавиться от префекта де Серанвиля. Нельзя ли в таком безнадежном положении сделать попытку обратиться к главарю легитимистской партии, господину Леканю?

Генерал в удивлении остановился посреди залы. Люсьен продолжал:

- Я заявил бы ему: "Я выставляю нашим кандидатом любого из ваших избирателей по вашему указанию, я гарантирую ему триста сорок голосов, которыми располагает здесь правительство. Можете ли вы и согласны ли вы послать курьеров к ста помещикам-дворянам? Эти сто голосов вместе с нашими голосами обеспечат провал господина Меробера". Какое значение, генерал, имеет для нас лишний легитимист в палате депутатов? Во-первых, можно биться об заклад, поставив сто против одного, что это будет немой тупица или скучный субъект, которого никто не станет слушать. Но обладай он даже талантом господина Б*., он все равно не опасен, он представляет лишь свою партию, сто или полтораста тысяч богатых французов, самое большее. Если я верно понял министра, лучше допустить в палату десять легитимистов, чем одного Меробера, который явится представителем всех мелких собственников четырех департаментов Нормандии.

* (Господин Б.- несомненно, Берье (1790-1868), легитимист, адвокат и замечательный оратор, часто в дискуссиях палаты депутатов смыкавшийся с левой оппозицией.)

Генерал долго прогуливался из угла в угол, ничего не отвечая.

- Это идея,- промолвил он наконец,- но весьма опасная для вас. Министр, находящийся в восьмидесяти лье от поля сражения, вас осудит. Когда министр терпит неудачу, он рад выбранить первого подвернувшегося ему под руку, рад прицепиться к любому решительному шагу, чтобы накинуться на подчиненного. Я не допытываюсь у вас, милостивый государь, в каких вы отношениях с графом де Везом, но как-никак, сударь, мне шестьдесят один год, и я гожусь вам в отцы... позвольте же мне высказать мою мысль до конца... Будь вы даже родным сыном министра, крайнее средство, на котором вы остановились, было бы рискованным для вас. Что касается меня, милостивый государь, то, поскольку здесь дело не пахнет порохом, я могу оставаться на второй и даже на третьей линии. Я ведь не сын министра,- добавил генерал, улыбаясь,- и вы весьма меня обяжете, умолчав о том, что сообщили мне о проекте вашего блока с легитимистами. Если выборы примут дурной оборот, кому-то здорово влетит, я же предпочел бы в данном случае оставаться в тени.

- Даю вам честное слово, что никто никогда не узнает о том, что я поделился с вами этим проектом, и до вашего ухода отсюда я буду иметь честь вручить вам письмо, которое это подтвердит.

Что же касается участия, которое вы принимаете во мне, снисходя к моей молодости, то моя признательность столь же искрения, как ваша доброта ко мне, но признаюсь вам, что я озабочен исключительно успехом выборов. Все личные соображения играют для меня второстепенную роль. Мне только не хотелось бы прибегать к таким суровым мерам, как увольнение; я не желаю прибегать к неблаговидным способам воздействия на избирателей, но готов пожертвовать чем угодно, лишь бы добиться успеха.

К несчастью, еще нет десяти часов, как я в Кане, я не знаю здесь никого решительно; префект же относится ко мне как к сопернику, а не как к помощнику. Если господин де Вез захочет быть справедливым, он все это примет во внимание. Но я никогда не простил бы себе, если бы мои опасения на этот счет послужили для меня поводом к бездействию: это было бы в моих глазах величайшим недомыслием.

Считаясь с этим как с фактом и оставляя вас, генерал, в стороне от необычного мероприятия, к которому я намерен прибегнуть в нашем безнадежном положении (что будет подтверждено письмом, которое я буду иметь честь вручить вам), угодно ли вам как человеку, знакомому с местными делами, высказать мне свое мнение? Или же вы заставите меня всецело положиться на этих двух полицейских комиссаров, которые, несомненно, готовы продать меня как легитимистской, так и республиканской партии.

- Выработав план кампании без моего участия, вы мне заявляете: "Генерал, я хочу вступить в союз с легитимистской партией, так как лицо, возложившее на меня поручение, предпочитает иметь дело в палате с фанатически настроенным легитимистом или с легитимистом-пройдохой, чем с господином Меробером". Я не говорю вам ни "да", ни "нет", поскольку в данном случае речь идет не о вооруженном столкновении и не о мятеже. Я не указываю вам на крайне опасные последствия этого мероприятия в местности, смежной с Вандеей, в которой самый незначительный дворянчик не желает видеть у себя в гостиной первое должностное лицо в департаменте. Условившись обо всем этом, вы мне заявляете: "Милостивый государь, я здесь человек новый, помогите мне разобраться". В таком духе предполагаете вы, милостивый государь, составить свое письмо ко мне?

- Совершенно верно, так именно я и понимаю наш уговор.

- Отвечаю вам: господин рекетмейстер, я не могу судить о предпринятой вами мере, но если в порядке осуществления этой меры, ответственность за которую целиком ложится на вас, вы зададите мне вопросы, я готов вам отвечать.

- Генерал, я запишу наш диалог, скреплю его своей подписью и вручу вам.

- Мы снимем с него две копии, как при договоре о капитуляции.

- Идет! Каковы же средства выполнения? Как мне обратиться к господину Леканю, не испугав его?

Генерал Фар и подумал несколько минут.

- Вы вызовете к себе председателя суда Дони д'Анжеля, этого нестерпимого болтуна, который послал бы на виселицу родного отца, лишь бы получить орден. Он сюда явится, вам надо только вызвать его. Я бы вам посоветовал дать ему прочесть ваши инструкции и обратить его внимание на то, что министр до такой степени доверяет вам, что даже поручил вам самому составить эти инструкции. Как только Дони д'Анжель убедится, что вы в хороших отношениях с министром, он уже ни в чем вам не откажет. Он это в полной мере доказал на последнем процессе, возбужденном против газеты, на котором он проявил такую недобросовестность, что его освистали уличные мальчишки.

Впрочем, вам от него надо немного: вы только попросите его познакомить вас с его дядей, аббатам Дони Дисжонвалем, спокойным, скромным и для своих лет совсем неглупым стариком. Если председатель суда поговорит как следует со своим дядей Дисжонвалем, последний добьется для вас приема у господина Леканю. Но где и каким образом это произойдет, я заранее никак сказать не могу; берегитесь, не попадите в ловушку.

Захочет ли принять вас Леканю, этого я тоже не могу сказать вам.

- Нет ли у вождя легитимистов помощника?

- Как же, маркиз де Брон, но он побоится сделать что бы то ни было, не спросясь господина Леканю.

Господин Леканю низенького роста, безбородый блондин лет шестидесяти семи; справедливо или нет, он слывет самым хитрым человеком во всей Нормандии. В 1792 году он был ярым патриотом. Таким образом, это ренегат, то есть представитель наихудшей разновидности мошенников. Эти господа, как ни лезут из кожи вон, все им кажется мало. Говорит он очень мягко, словом, это настоящий Макьявелли. Ведь он предложил мне как-то стать моим исповедником! Он говорил, что при содействии королевы добьется моего назначения офицером ордена Почетного Легиона.

- Я действительно выложу ему все, как на исповеди. Я буду с ним откровенен до конца.

Поговорив довольно долго о гг. Дони Дисжонвале и Леканю, генерал Фари спросил Люсьена:

- А как же префект? Как вы уладите дело с ним? Каким образом нам удастся передать господину Леканю триста двадцать голосов, которыми располагает правительство?

- Я по телеграфу попрошу соответствующего распоряжения, я постараюсь убедить префекта; если мне ни то, ни другое не удастся, я уеду в Париж и оттуда вышлю обоим посредникам, Дисжонвалю и Леканю, известную сумму денег, чтобы они отслужили несколько месс.

- Эта роль будет не очень красива! - заметил генерал.

- Но наш провал неизбежен.

Люсьен попросил повторить все, что ему надлежало знать. За каких-нибудь десять часов перед ним промелькнули двести - триста собственных имен. Для начала он оскорбил человека, которого до того никогда не видел. Теперь он делал своим ближайшим доверенным другого человека, которого сегодня тоже увидал впервые, а завтра ему, вероятно, предстояло иметь дело с самым хитрым человеком в Нормандии. Кофф не переставал твердить ему: "Вы перепутаете фамилии и звания".

Председатель суда Дони велел доложить о себе. Это был худощавый человек с угловатыми чертами лица, с красивыми черными глазами и седыми, реденькими волосами, с совершенно белыми бакенбардами, носивший огромные золотые пряжки на туфлях. Он был бы недурен собою, если бы не улыбался беспрестанно с видом наигранной откровенности. Это самая раздражающая разновидность фальши, но Люсьен держал себя в руках. "Недаром же я нахожусь в Нормандии,- подумал он.- Можно биться об заклад, что отец этого человека был простой крестьянин".

- Господин председатель,- обратился к нему Люсьен,- я хотел бы прежде всего познакомить вас с моими инструкциями.

Люсьен заговорил о своих близких отношениях с министром, о миллионах отца, а потом, по совету генерала, позволил председателю суда три четверти часа болтать без умолку. "Все равно,- подумал Люсьен,- мне нечего делать сегодня вечером".

После того как председатель совсем утомился и пятью - шестью различными способами успел намекнуть о своих неоспоримых правах на орден, указав, что правительство наносит ущерб самому себе, а не ему, председателю суда, не давая ему награды, которую получили молодые помощники прокурора с трехлетним стажем, и т. д., и т. д., Люсьен заговорил, в свою очередь:

- Министерству известно все, и ваши права не вызывают никаких сомнений. Мне необходимо, чтобы вы завтра познакомили меня с вашим дядей, аббатом Дони Дисжонвалем. Я хочу, чтобы господин Дони Дисжонваль устроил мне встречу с господином Леканю.

Выслушав это странное заявление, председатель суда сильно побледнел. "Его щеки стали почти одного цвета с бакенбардами",- подумал Люсьен.

- Надо вам сказать,- продолжал он,- что я получил приказ щедро вознаграждать друзей правительства за тот или иной ущерб, который они могут понести в связи с моими поручениями. Но время не терпит.

Я заплатил бы сто луидоров за то, чтобы повидать господина Леканю на час раньше.

"Швыряя деньгами,- думал Люсьен,- я внушу этому человеку высокое представление о степени доверия, какой меня удостаивает его сиятельство, господин министр".

Мы пропускаем здесь страниц двадцать, уклоняясь от дословного изложения всего разговора, и избавляем читателя от описания ужимок провинциального судьи, домогающегося ордена. Мы не берем на себя смелости изобразить чувство, которое вызвали в Люсьене уверения председателя в его усердии и преданности правительству. Нравственное отвращение перешло у Люсьена в ощущение почти физической тошноты. "Несчастная Франция! - думал он.- Я не предполагал, что судьи так низко пали. Этот человек нисколько не насилует себя. Какая самоуверенность у этого мошенника! Он способен на что угодно".

Внезапно Люсьена озарила блестящая мысль. Он заявил председателю:

- За последнее время ваш суд дал возможность анархистам и республиканцам выйти оправданными из всех возбужденных против них дел...

- Увы! Мне это слишком хорошо известно,- ответил самым жалостным тоном председатель, причем на глазах у него едва не выступили слезы.- Его превосходительство господин министр юстиции писал мне об этом, упрекая меня.

Люсьен вздрогнул. "Боже великий! - мысленно произнес он, глубоко вздохнув, с видом человека, впавшего в отчаяние.- Надо подать в отставку, отказаться от всякой службы и отправиться путешествовать в Америку. Ах, это путешествие будет эпохой в моей жизни! То, что я вижу здесь, способно толкнуть меня на этот решительный шаг в гораздо большей степени, чем возгласы презрения и обида, нанесенная мне в Блуа".

Люсьен, целиком погрузившийся в эти мысли, вдруг заметил, что председатель Дони вот уже пять минут, как говорит, а он, Люсьен, совсем не слушает его. Он стал прислушиваться к объяснениям достойного судебного деятеля, но на первых порах не понял ни слова.

Председатель суда с нескончаемыми подробностями, из которых ни одна не производила правдивого впечатления, рассказывал о мерах, принятых им для того, чтобы анархисты проиграли свой процесс. Он жаловался на суд. По его словам, присяжные заседатели - люди отвратительные, а самый институт присяжных- английское учреждение, от которого следует избавиться, и чем скорее, тем лучше. "Это профессиональная зависть",- подумал Люсьен.

- Мне приходится иметь дело с заговором робких людей, господин рекетмейстер,- говорил председатель суда,- и этот заговор погубит правительство и Францию. Разве постеснялся советник Дюкро, которого я упрекал за то, что он подал голос за одного своего родственника, господина Лефевра, анархически настроенного либерального журналиста де Гонфлера: "Господин председатель, я служил помощником прокурора при Директории, которой я присягал; судьей трибунала первой инстанции при Бонапарте, которому я присягал; был председателем этого же трибунала в 1814 году при Людовике Восемнадцатом и утвержден в этой должности Наполеоном во время Ста дней; был назначен на более высокий пост Людовиком Восемнадцатым по возвращении его из Гента; получил звание советника при Карле Десятом,- и надеюсь советником же умереть. Но если в этот раз на смену монархии придет республика, мы не останемся на месте, и кто же будет мстить в первую очередь, если не господа журналисты? Самое надежное - выносить оправдательные приговоры. Посмотрите, что произошло с пэрами, осудившими маршала Нея. Короче, мне пятьдесят один год; гарантируйте мне, что вы продержитесь десять лет, и я буду голосовать заодно с вами".

Какой ужас, милостивый государь! Какой эгоизм! И в глазах у всех я читаю ту же гнусную мысль.

Оправившись окончательно от волнения, Люсьен ответил самым спокойным тоном, на какой только был способен:

- Милостивый государь, двусмысленное поведение каннского суда - я употребляю самые умеренные выражения - может быть заглажено его председателем Дони, если он устроит мне свидание, которого я добиваюсь, с господином Леканю и если это требование навсегда останется в глубочайшей тайне.

- Сейчас четверть двенадцатого,- сказал председатель, взглянув на свои часы.- Вполне возможно, что мой дядя, почтенный аббат Дони Дисжонваль, еще сидит за вистом. Внизу меня дожидается моя карета. Согласны ли вы, милостивый государь, совершить небольшую поездку, которая может оказаться безрезультатной? Почтенный Дисжонваль будет поражен нашим неурочным визитом, и это только сыграет нам на руку в его переговорах с господином Леканю. К тому же соглядатаи анархистской партии не увидят нас: действовать ночью всегда безопаснее.

Люсьен сел в карету с председателем, который говорил без умолку, все время возвращаясь к тому, что рискованно раздавать кресты направо и налево; при помощи орденов правительство, по его словам, могло добиться чего угодно.

"В конце концов с этим человеком удобно иметь дело",- решил Люсьен, рассматривавший город в окошко кареты, между тем как председатель все продолжал говорить.

- Невзирая на поздний час,- промолвил Левен,- я замечаю на улицах большое движение.

- Всё эти несчастные выборы! Вы, милостивый государь, не имеете понятия, какое они составляют зло. Выборы в палату следовало бы производить раз в десять лет, это было бы более конституционно, и т. д., и т. д.

Вдруг председатель кинулся к окошку кареты и шепотом приказал кучеру: "Остановитесь".

- Вот мой дядя,- сказал он Люсьену.

Люсьен увидал старого слугу, который двигался медленным шагом, держа в руке круглый железный фонарь с двумя стеклами в один фут диаметром и с горящей свечою внутри. Аббат Дони шел за ним довольно уверенной поступью.

- Он возвращается к себе домой,- объяснил председатель.- Ему не нравится, что у меня есть карета; пропустим его вперед, а потом выйдем.

Так они и сделали, но им пришлось долго звонить в ворота. Посетителей сперва осмотрели в маленькое решетчатое окошечко, проделанное в воротах, и лишь после этого допустили к аббату.

- Меня приводит к вам, уважаемый дядюшка, королевская служба, а королевская служба не знает неурочного времени. Позвольте представить вам господина Левена, рекетмейстера.

Голубые глаза старика выражали удивление и тупость. Прошло пять-шесть минут, прежде чем он пригласил гостей присесть. Только спустя четверть часа он, по-видимому, начал соображать, о чем идет речь.

"Председатель суда все время говорит просто "король",- подумал Люсьен,- и я готов биться об заклад, что этот славный старик разумеет под королем Карла Десятого".

Наконец, после того как племянник, по его просьбе, повторил ему еще раз все, что объяснял уже двадцать минут, аббат Дони Дисжонваль произнес:

- Завтра я служу мессу в церкви святой Гудулы; в половине девятого, после благодарственной мессы, я отправлюсь по улице Клерков к почтенному Леканю. Я не могу сказать вам с уверенностью, позволят ли ему его многочисленные и весьма важные занятия или его религиозные обязанности принять меня, как это бывало двадцать лет назад, когда он еще не был до такой степени обременен всякими делами. Мы были тогда моложе, все делалось быстрее, о выборах никто и не слыхал. Сегодня вечером у города такой вид, словно в нем восстание, как в 1786 году, и т. д., и т. д.

Люсьен заметил, что председатель в присутствии дяди не был болтлив; он достаточно искусно направлял в желательную ему сторону мысль старика, который со своим маленьким личиком и огромным колпаком на голове производил впечатление человека лет по меньшей мере семидесяти.

По выходе от аббата Дисжонваля председатель Дони сказал Люсьену:

- Завтра, как только в половине девятого я повидаю дядюшку, я буду иметь честь явиться к вам. Но, милостивый государь, у вас есть то преимущество, что никто из наших мастеров смуты вас не знает в лицо: они примут вас на улице за молодого избирателя, а молодежь почти всегда либерально настроена... Пожалуй, было бы благоразумнее, если бы вы были так добры и без четверти девять сами зашли к моему кузену Майе, на ...скую улицу, дом номер девять.

На следующий день, в три четверти девятого, Люсьен, оставив генерала в карете на Наполеоновском проспекте, поспешно направился к дому г-на Майе. Председатель как раз подходил туда же с противоположной стороны.

- Добрые вести! Господин Леканю готов встретиться с вами сейчас же или в пять часов пополудни.

- Я предпочитаю сейчас же.

- Господин Леканю в данную минуту пьет шоколад у госпожи Бланше на улице Клерков, дом номер семь. Улица почти безлюдная, но все же, поверьте мне, вам лучше туда отправиться без меня. Господин Леканю - большой сторонник тайны и не любит того, что он называет ненужной оглаской.

- Я пойду к нему один.

- Улица Клерков, номер семь, третий этаж, ход со двора. Надо постучать согнутым пальцем сначала два раза, затем пять. Два и пять. (Вы понимаете: Генрих Пятый - наш второй по счету король, а Карл Десятый - первый.)

Люсьен был весь поглощен сознанием лежащего на нем долга: он походил на полководца, который командует армией и видит, что ему придется проиграть сражение. Все описанные нами подробности интересовали его, но он старался не думать о них из боязни оказаться рассеянным. Отыскивая улицу Клерков, он думал: "Уже поздно. Мы проигрываем сражение. Все ли я делаю для того, чтобы выиграть его, если случай будет нам благоприятствовать?"

За дверями квартиры г-жи Бланше кто-то, несомненно, подслушивал, ибо едва постучал он сначала два, а потом пять раз, как услыхал, что кто-то шепчется.

Спустя немного времени ему открыли; в темной комнате, с панелью, выкрашенной в белый цвет, и с закопченными оконными стеклами, его принял человек болезненного вида, с желтой физиономией и расплывшимися чертами лица. Это и был аббат Леканю. Движением руки аббат указал Люсьену на кресло орехового дерева с высокой спинкой. Над камином вместо зеркала висело большое черное распятие.

- Чем могу служить, милостивый государь?

- Мой повелитель, король Людовик-Филипп, послал меня в Кан, чтобы воспрепятствовать избранию господина Меробера. Тем не менее его избрание довольно вероятно, так как в голосовании примут участие человек девятьсот, а господину Мероберу твердо обеспечено четыреста десять голосов. Король, мой повелитель, располагает тремястами десятью голосами. Если вы, милостивый государь, ничего не имеете против избрания одного из ваших друзей, за исключением господина Меробера, я предлагаю вам наши триста десять голосов. Присоедините к ним сто шестьдесят голосов ваших дворян-помещиков, и вы будете иметь в палате человека ваших политических убеждений. Единственное, что от него требуется, это чтобы он был здешним избирателем.

- А! Вы боитесь господина Б.?

- Я не боюсь ничего, кроме торжества оппозиции, которая, кстати сказать, уменьшит число епископских кафедр до цифры, установленной конкордатом 1814 года.

"Этот тип говорит тоном старого нормандского прокурора". Сделав это наблюдение, Люсьен перестал следить с напряженным вниманием за каждым своим словом. Знакомство с трудами г-на де Шатобриана и общераспространенное высокое мнение о талантах иезуитов подсказали еще юной фантазии Люсьена образ обманщика, не менее искусного, чем великий Мазарини, но с благородными манерами г-на де Нарбонна, которого он мельком видел в ранней молодости. Теперь же ничем не примечательный тон и голос г-на Леканю быстро дали ему возможность вернуться к своей роли.

"Я - молодой человек, покупающий участок земли ценою в сто тысяч франков, который мне не хочет продать старый прокурор, потому что один из его соседей посулил ему взятку в сто луидоров, если он придержит этот участок для него".

- Смею ли я, милостивый государь, попросить у вас ваши верительные письма?

- Вот они.- И Люсьен без колебаний вручил г-ну Леканю письмо министра внутренних дел, адресованное г-ну префекту.

В письме было несколько фраз, без которых Люсьен предпочел бы в данную минуту обойтись, но времени было в обрез. "Если бы префект пожелал сделать сам этот шаг,- подумал Люсьен,- можно было бы избежать предъявления письма министра господину Леканю, но ведь этот хорохорящийся франтик-префект, даже если бы он не был задет, никогда не согласился бы на мероприятие, придуманное не им".

Вульгарный гнев, который вызвало у г-на Леканю чтение письма графа де Веза к префекту и который он тщетно пытался выдать за высокомерное презрение, окончательно вернул Люсьену чувство реальной жизни и рассеял все возвышенные представления, вызванные в нем знакомством с трудами г-на де Шатобриана. Некоторые фразы письма до такой степени вывели из себя главу партии духовенства, что Люсьен не мог удержаться от улыбки. "Этот субъект хочет своим гневом произвести на меня впечатление; не надо сердиться и порывать с ним. Посмотрим, сумею ли я, несмотря на молодость, справиться со своей ролью".

Люсьен вынул из кармана какое-то письмо и принялся внимательно читать его; он все время держал себя так, как будто предстал перед военным судом.

Искоса взглянув на Люсьена и убедившись, что тот на него не смотрит, аббат Леканю продолжал чтение министерской инструкции уже не так величественно, как до тех пор. Люсьен нашел, что он теперь скорее похож на ворчливого дельца, внимательно читающего деловую бумагу.

- Ваши полномочия чрезвычайно широки, милостивый государь: они способны внушить высокое представление о миссии, возложенной на вас, несмотря на ваши молодые годы. Смею ли я спросить вас, служили ли вы уже при наших законных королях, до рокового...

- Разрешите, милостивый государь, перебить вас. Я был бы крайне огорчен, если бы мне пришлось наградить нелестными эпитетами ваших единомышленников. Что касается меня, милостивый государь, моя профессия обязывает меня относиться с уважением к любым убеждениям, исповедуемым порядочными людьми, и в силу этого мне было бы весьма приятно отнестись с должным уважением и к вашим. Позвольте заметить вам, милостивый государь, что я не делаю никаких попыток, ни прямых, ни косвенных, изменить хотя бы в малейшей степени ваши взгляды. Такая попытка шла бы вразрез с возложенным на меня поручением. Она еще меньше вязалась бы с моим возрастом и моим личным уважением к вам. Но я вынужден покорнейше просить вас забыть о моем возрасте и не требовать от меня того почтительного внимания, с которым при всяких других обстоятельствах я готов был бы выслушать ваши мудрые советы. Я просто явился сюда, господин аббат, предложить вам сделку, которая, по моему мнению, одинаково выгодна и для моего повелителя и для вас. В палате у вас мало депутатов: один лишний представитель имеет значение для торжества ваших идей. Что касается нас, мы опасаемся, как бы господин Меробер не предложил некоторых рискованных мероприятий и, в частности, не внес законопроекта, согласно которому верующие должны оплачивать труд целителя их душ подобно тому, как они оплачивают труд всякого врача. Мы уверены, что на предстоящей сессии нам удастся отклонить этот проект, но если за него выскажется внушительное меньшинство, нам, пожалуй, придется в виде компенсации согласиться на уменьшение числа епископских кафедр или, во всяком случае, сократить его путем соглашения с церковью, чтобы избежать соответствующей законодательной меры.

Эти рассуждения затянулись надолго, как и ожидал, впрочем, сам Люсьен. "Мой возраст вредит мне,- думал он.- Я словно генерал от кавалерии, который, проиграв сражение и забывая о собственном интересе, приказывает своей коннице спешиться и сражаться наравне с пехотой. Если он терпит при этом неудачу, все дураки, и в особенности все кавалерийские генералы, издеваются над ним, но если он человек мужественный, то сознание, что он ради победы рискнул прибегнуть к столь неслыханной мере, утешает его во всем".

Семь раз кряду (Люсьен точно сосчитал) аббат Леканю попытался уклониться от ответа и провести своего юного противника.

"Он, по-видимому, хочет испытать меня, прежде чем ответить по существу..." Семь раз кряду Люсьен сумел заставить его вернуться к вопросу, но делал это всякий раз с отменной учтивостью, явно подчеркивая свое уважение к годам аббата Леканю и резко отделяя это чувство от своего отношения к доктрине, верованиям и притязаниям его партии. Один только раз Люсьен позволил одержать над собою маленькую победу, но сумел тотчас же, не сердясь, исправить свою ошибку. "Мне надо быть здесь внимательным, как во время поединка на шпагах..."

Наконец после пятидесятиминутного спора аббат Леканю принял невероятно надменный, почти дерзкий вид. "Мой противник сейчас выскажется",- подумал Люсьен.

Действительно, аббат произнес:

- Слишком поздно.

Но, вместо того чтобы прекратить беседу, он попытался обратить Люсьена в свою веру. Наш герой почувствовал себя превосходно. "Теперь я занимаю оборонительную позицию. Постараемся намекнуть на деньги и на возможность подкупа отдельных лиц".

Люсьен защищался не слишком рьяно. В разговоре он как-то упомянул об отцовских миллионах и тут же заметил, что едва ли не это единственно произвело впечатление на аббата Леканю.

- Вы молоды, сын мой (позвольте мне так называть вас, ибо в этом слове выражается и мое глубокое уважение к вам), подумайте же о будущем. Я готов поручиться, что вам нет еще двадцати пяти лет.

- Мне уже исполнилось двадцать шесть.

- Так вот, сын мой, не желая ни в какой мере отзываться дурно о знамени, под которым вы сражаетесь, и ограничиваясь лишь тем, что совершенно необходимо для выражения моей мысли, кстати сказать, преисполненной благожелательности к вашим интересам как на этом, так и на том свете, я позволю себе спросить вас: верите ли вы, что это знамя будет развеваться точно так же и через четырнадцать лет, когда вы достигнете сорокалетнего возраста, то есть поры зрелости, которая должна всегда представляться взору благоразумного человека как решающий момент в поприще всякого мужчины и до наступления которой он только в очень редких случаях берется за дела, имеющие крупное общественное значение?

До этого возраста большинство людей стремится лишь к обогащению. Для вас деньги такой цены не имеют. Заметьте, я не говорю вам о том, что полезно для вашей души, стоящей несравненно выше мирских интересов. Если вы соблаговолите удостоить еще раз своим посещением бедного старика, мои двери всегда будут для вас открыты: я брошу все, лишь бы вернуть в лоно церкви человека с вашим значением в свете, который в столь юные годы обнаруживает такой зрелый талант. Ибо чем меньше я разделяю ваши иллюзии насчет короля, возведенного на престол революцией, тем больше я могу оценить талант, с которым вы отстаивали, право, довольно странное сотрудничество: союз Давида с амалекитянином. Умоляю вас иногда подумать над вопросом: "Кто будет пользоваться господствующим влиянием во Франции, когда мне исполнится сорок лет?" Религия не становится поперек пути справедливому честолюбию.

Диалог закончился проповедью, но аббат Леканю почти взял с Люсьена слово, что тот еще раз навестит его.

Люсьен ушел отнюдь не обескураженный.

Он отправился дать отчет обо всем генералу Фари, который был прикован к своему дому донесениями, поступавшими отовсюду.

Люсьен решил послать телеграмму. Генерал, а за ним и Кофф весьма одобрили эту мысль.

- Вы пробуете пустить кровь человеку, которому через два часа суждено умереть. Дураки получат возможность утверждать, что его убило кровопускание.

Люсьен вошел в телеграфную контору и продиктовал депешу:

"Избрание господина Меробера считается всеми делом решенным. Согласны ли вы израсходовать сто тысяч франков и получить легитимиста вместо Меробера? В таком случае телеграфно распорядитесь генеральному сборщику налогов выплатить генералу и мне сто тысяч франков. До начала выборов остается девятнадцать часов".

По выходе из телеграфной конторы Люсьену пришла в голову мысль возвратиться к аббату Дисжонвалю. Трудность заключалась в том, чтобы вновь отыскать улицу. В самом деле, он заблудился в улицах Кана и кончил тем, что вошел в какую-то церковь. Он застал в ней бедно одетого церковного сторожа, которому дал пять франков, чтобы тот проводил его к аббату Дисжонвалю. Сторож вышел вместе с Люсьеном, повел его по двум - трем переулочкам, пролегавшим между группами домов, и четыре минуты спустя Люсьен оказался лицом к лицу с аббатом, физиономия которого накануне была так невыразительна.

Аббат Дисжонваль только что закончил второй завтрак: перед ним на столе еще стояла бутылка белого вина; теперь это был совсем другой человек.

Потратив меньше десяти минут на предисловие, Люсьен мог, не слишком нарушая приличия, дать ему понять, что он выложил бы сто тысяч франков, только чтобы г-н Меробер не был избран.

Предложение не было отвергнуто достаточно энергично, и через десять минут аббат, смеясь, сказал ему:

- Эти сто тысяч франков при вас?

- Нет, но телеграмма, которая может прийти сегодня вечером и которая, наверно, придет завтра до полудня, откроет мне кредит в сто тысяч франков у генерального сборщика налогов, и он выплатит мне эту сумму банковыми билетами.

- Их здесь принимают с недоверием.

Слова эти были для Люсьена, как вспышка молнии. "Боже великий, неужели мне это не удастся?" - подумал он.

- А к векселям, акцептированным крупнейшими местными негоциантами, отнесутся с таким же недоверием? Или к золоту и вообще звонкой монете, которую я по своему выбору получу у господина генерального сборщика налогов?

Люсьен "намеренно растянул это перечисление, во время которого - он это заметил - выражение лица аббата Дисжонваля сильно изменилось. Лицо его в конце концов побледнело, несмотря на то, что аббат только что позавтракал.

"Ах, будь в моем распоряжении хотя бы двое суток,- подумал Люсьен,- я успешно провел бы выборы!"

Люсьен широко использовал все свои козыри, и, к его неизъяснимому удовольствию, аббат Дисжонваль сам, правда в выражениях несколько запутанных, высказал мысль, к которой Люсьен и так и этак старался подойти вот уже три четверти часа: "При отсутствии ассигновки в сто тысяч франков, которую вам должен принести телеграф, ваше дело не может подвинуться ни на шаг".

- Я надеюсь, что эти господа,- оказал аббат Дисжонваль,- поразмыслят как следует над преимуществом, которое им доставит лишний представитель в палате, особенно если правительство окажется настолько слабым, что допустит снова обсуждение рокового вопроса об уменьшении числа епископских кафедр. До завтра, до семи часов утра или, на худой конец, если ничего не произойдет, до двух. Выборы председателя избирательной комиссии начинаются в девять часов, баллотировка закончится к трем.

- Было бы весьма существенно, чтобы ваши друзья приняли участие в голосовании лишь после того, как я буду иметь честь повидать вас в два часа дня.

- Вы немалого от меня хотите. Для этого их всех надо было бы загнать в какой-нибудь зал и запереть на ключ.

Кофф поджидал Люсьена на улице. Они помчались в гостиницу составлять министру письмо, в котором Люсьен писал:

"Я сознаю, насколько рискую, вмешиваясь так деятельно в столь безнадежное дело. Если министр пожелает свалить на меня вину за все, ему это будет очень легко, но я не хотел, чтобы у меня под носом было проиграно сражение, не введя в дело мои войска. Средства, находящиеся в моем распоряжении, вследствие крайнего недостатка времени жалки до смешного.

Без четверти девять я был у родственника председателя суда Дони.

В девять - у аббата Леканю и ушел от него лишь в одиннадцать.

В четверть двенадцатого я отправился к аббату Дони Дисжонвалю.

В двенадцать я был у генерала Фари.

В половине первого я отправил вам телеграмму № 2.

В половине второго пишу вам настоящее письмо.

В два часа отправляюсь к монсиньору епископу смазать колеса. Я уже не имею времени дожидаться ответа на это письмо. Когда ваше сиятельство получит его, все будет закончено, и можно биться об заклад, десять против одного, что господин Меробер будет избран. Но до последней минуты я буду предлагать легитимистам мои сто тысяч франков, если вы находите, что недопущение в палату господина Меробера стоит этой суммы.

Сочту за величайшую удачу, если ваша депеша в ответ на мою депешу № 2 придет завтра, семнадцатого, до двух часов дня. Выборы председателя избирательной комиссии кончатся в девять. Аббат Дисжонваль, как мне кажется, склонен задержать до этого часа голосование своих друзей. Баллотировка, надеюсь, закончится лишь в четыре часа".

Люсьен помчался к монсиньору епископу. Его приняли с высокомерным презрением и даже с дерзостью, позабавившими его.

Он, смеясь, твердил себе, пародируя любимую фразу святого прелата: "Я сложу это к подножию креста".

Ни о каких делах с монсиньором епископом он не говорил.

"Это лишь капля масла в колеса - и только".

В половине третьего Люсьен завтракал у генерала, с которым он потом отправился делать визиты, прерванные накануне.

К пяти часам Люсьен умирал от усталости. Этот день был самым деятельным днем в его жизни. Ему еще предстояла неприятная перспектива обеда у префекта, который мог оказаться недостаточно вежливым. Маленький капитан Меньер предупредил Люсьена, что два самых лучших сыщика префекта следят за каждым его шагом.

Люсьен в глубине души был вполне удовлетворен: он чувствовал, что сделал все возможное для торжества дела, справедливость которого, по правде говоря, была весьма спорна. Но это возражение, способное омрачить радость Люсьена, вполне уравновешивалось сознанием, что у него хватило мужества неосторожно поставить на карту уважение, которым он уже начинал пользоваться в министерстве внутренних дел. Кофф раз или два сказал ему:

- В глазах наших старых столоначальников и начальников отделений ваше поведение, если даже оно завершится провалом страшного господина Меробера, будет только великолепной ошибкой.

При обсуждении вопроса о подкидышах вы назвали этих людей канцелярскими креслами; они теперь воспользуются случаем отомстить вам.

- Что же следовало сделать?

- Ничего. Написать три - четыре письма по шесть страничек каждое - это в канцеляриях и называется искусством управления. Они всегда будут считать вас глупцом из-за того, что вы так рисковали своим служебным положением. И, кроме того, в вашем возрасте требовать сто тысяч франков для подкупа! Они распространят слух, что вы положили себе в карман по крайней мере треть этих денег.

- Я сперва так и подумал. Теперь мне приходит в голову другая мысль: когда кто-нибудь действует в интересах этих министров, он должен опасаться не противников, а людей, которым служит; так обстояло дело в Константинополе в эпоху упадка империи. Если бы я ничего не сделал и ограничился только красноречивыми письмами, я еще до сих пор хранил бы в сердце воспоминание о том, как нас закидали грязью в Блуа. Вы были свидетелем моей душевной слабости.

- Что ж, вы должны меня возненавидеть и удалить из министерства,- я об этом уже думал.

- Напротив, мне приятно, что я могу теперь говорить вам все. Умоляю вас не щадить меня.

- Ловлю вас на слове. Этот маленький хвастунишка де Серанвиль, должно быть, лопается от ярости против вас, ибо в конце концов вы уже два дня работаете за него, а он только пишет сотни писем и, в сущности, не делает ничего. Я убежден, что в Париже его одобрят, а вас будут порицать, но, как бы он ни вел себя по отношению к вам сегодня вечером, не поддавайтесь гневу. Если бы мы жили в средние века, я боялся бы, что вас могут отравить, ибо в этом маленьком софисте я вижу ярость освистанного автора.

Карета остановилась у подъезда префектуры. Человек десять жандармов были расставлены на первой и на второй площадке лестницы.

- В средние века этих людей поставили бы здесь для того, чтобы вас убить.

При проходе Люсьена они вытянулись в струнку.

- Все знают о возложенном на вас поручении,- промолвил Кофф.- Жандарм с вами вежлив. Можете судить, как велика ярость господина префекта.

Гооподин де Серанвиль был очень бледен и принял их обоих с принужденной учтивостью, которую не смягчил даже заискивающий прием, оказанный всеми Люсьену.

Обед прошел холодно и уныло. Все эти чиновники предвидели завтрашнее поражение. Каждый из них думал: "Префекта отрешат от должности или переведут в другое место, а я буду говорить, что он виновник неудачи. Этот молокосос - сын банкира нашего министра; он уже рекетмейстер; весьма возможно, что он и явится преемником префекта".

Люсьен ел, как волк, и был очень весел.

"А я,- думал г-н де Серанвиль,- я оставляю, не дотронувшись, все, что мне кладут на тарелку; я не в состоянии проглотить ни куска".

Так как Люсьен и Кофф говорили довольно много, то постепенно весь разговор за столом свелся к беседе между начальниками местных управлений имуществами и налоговыми сборами, с одной стороны, и вновь прибывшими лицами - с другой.

"А я, я всеми покинут,- думал префект.- Я здесь уже словно чужой, мое отстранение от должности - дело решенное, и (вещь совершенно неслыханная) я вынужден торжественно принимать в префектуре моего преемника". За второй переменой Кофф, от которого ничто не ускользало, заметил, что префект ежеминутно вытирает себе лоб.

Вдруг раздался сильный шум: это прибыл курьер из Парижа. Он с шумом вошел в залу.

Начальник управления косвенных налогов, сидевший около входной двери, машинально сказал курьеру:

- Вот господин префект. Префект поднялся из-за стола.

- Мне нужен не префект де Серанвиль,- напыщенно-грубым тоном возразил курьер,- а рекетмейстер господин Левен.

"Какое унижение! Я больше уже не префект!" - пронеслось в голове у г-на де Серанвиля, и он опустился в кресло. Опершись локтями на стол, он закрыл лицо руками.

- Господину префекту дурно! - воскликнул генеральный секретарь и взглянул на Люсьена, словно прося у него извинения за человеколюбие, которое он проявлял, обращая внимание на состояние префекта.

Префект в самом деле был в обмороке; его поддержали и усадили у открытого окна.

Люсьен между тем удивлялся незначительности содержания доставленной курьером депеши. Это было длинное письмо министра, посвященное мужественному поведению Люсьена в Блуа; министр собственноручно приписал, что виновники бунта будут разысканы и подвергнуты строгому наказанию, а также что он, министр, прочел письмо Люсьена в совете в присутствии короля и что все отнеслись к этому письму как нельзя лучше.

"А о здешних выборах ни слова! - подумал Люсьен.- Стоило ради этого гнать курьера!"

Он подошел к распахнутому окну, у которого усадили префекта: г-ну де Серанвилю натирали виски одеколоном; вокруг все повторяли одну и ту же фразу: "Переутомление, вызванное выборами..."

Люсьен сказал несколько подобающих слов и попросил разрешения на минуту удалиться с г-ном Коффом в соседнюю комнату.

- Допускаете ли вы,- опросил он Коффа, протягивая ему депешу министра,- чтобы из-за такого письма посылали курьера?

Он углубился в чтение письма от матери, которое быстро прогнало улыбку с его лица. Г-же Левей казалось, что жизнь ее сына находится в опасности, и, прибавляла она, "из-за столь грязного дела". "Брось все и возвращайся... Я здесь одна; твоего отца соблазнило честолюбие: он уехал в Авейронский департамент, за двести лье от Парижа, рассчитывая, что там его изберут депутатом".

Люсьен поделился этой новостью с Коффом.

- Это и есть письмо, из-за которого сюда погнали курьера. Госпожа Левен, вероятно, потребовала, чтобы письмо было доставлено вам как можно скорее. В общем, дела здесь не слишком веселые. Мне кажется, вам следует вернуться к этому иезуиту, который помирает от заглушённой ярости. Я со своим важным видом могу только ухудшить его состояние.

Действительно, возвратившись в столовую, Кофф был великолепен. Он извлек из кармана десяток донесений о выборах, которые вложил в депешу и носил с собой как святые дары. Г-н де Серанвиль очнулся от обморока; его тошнило, и он, охваченный тоскою, с видом умирающего смотрел на Люсьена и на Коффа. Состояние, в котором находился этот дрянной человек, растрогало Люсьена: он видел в нем только страдающее существо. "Надо избавить его от нашего присутствия", - решил он; после нескольких вежливых фраз он удалился.

Курьер бросился вслед за ним по лестнице, чтобы получить от него распоряжения.

- Господин рекетмейстер отправит вас завтра обратно,- с неподражаемой важностью промолвил Кофф.

Завтра, семнадцатого, был решающий день.

Семнадцатого, в семь часов утра, Люсьен был уже у аббата Дисжонваля. Он был поражен переменой в обхождении славного старика; тот был весь предупредительность. Малейший намек Люсьена не оставался без ответа. "Сто тысяч франков производят свое действие",- подумал Люсьен.

Но аббат Дисжонваль с тонкостью и вежливостью, немало удивившими Люсьена, несколько раз дал ему понять, что все, о чем можно было говорить при отсутствии главного условия, надо было считать весьма гадательным.

- Я так это и понимаю,- отвечал Люсьен.- Если я и не лолучу сегодня и вовремя ассигновку, сто тысяч франков и а имя генерального сборщика налогов, я все же имел честь быть вам представленным и имел с уважаемым аббатом Леканю беседу, которая произвела на меня глубокое впечатление; я научился вдвойне уважать людей, стремящихся к счастью нашей дорогой родины, иным путем, чем тот, который мне представляется наиболее правильным, и...

Мы избавляем читателя от всех учтивых фраз, которые подсказывало Люсьену живейшее желание внушить этим господам немного терпения до прибытия дипломатической депеши. Необычный шум, вызванный на улице крупнейшим событием дня и доносившийся в квартиру аббата Дисжонваля, хотя она и была расположена в глубине двора, отдавался в груди Люсьена. Чего бы он ни дал, лишь бы задержать выборы на один день!

В девять часов он вернулся к себе в гостиницу, где Кофф уже приготовил два длиннейших письма с подробным изложением и объяснением всего происшедшего.

- Какой забавный стиль! - заметил Люсьен, подписывая письмо.

- Напыщенный и плоский, а главное, не простой, что именно и требуется для министерства.

Курьера отправили обратно в Париж.

- Милостивый государь, не будете ли вы добры разрешить мне захватить с собою депеши префекта, я хочу оказать, господина де Серанвиля? Не скрою от вас, милостивый государь, что он предложил мне хорошенький подарок, если я соглашусь взять с собою его письма. Но я специально прислан сюда и отлично знаю, как надо вести себя...

- Отправьтесь от моего имени к господину префекту, возьмите у него его письма и пакеты, даже подождите, если понадобится, часа полтора. Господин префект - административная власть в департаменте... и т. д., и т. д.

- Как же! Пойду к префекту по его приказанию. Но что же будет с подарком? Говорят, что этот префект скряга... и т. д., и т. д.

предыдущая главасодержаниеследующая глава





© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2013-2017
При копировании материалов просим ставить активную ссылку на страницу источник:
http://henri-beyle.ru/ 'Henri-Beyle.ru: Стендаль (Мари-Анри Бейль)'

Рейтинг@Mail.ru