Книга третья Жизнь Леонардо да Винчи

Odi profanum vulgus^* **

^* (Ненавижу непосвященную чернь (лат.).)

^** (Эпиграф к книге III - цитата из оды Горация "К хору девушек и мальчиков" (книга III, ода I).)

Глава XXXVIII. Первые годы жизни

Я выехал из Флоренции верхом в прекрасный весенний день, на рассвете; я спустился вниз по Арно до прелестного озера Фучеккьо; поблизости от него находятся развалины небольшого замка Винчи^*. В кобурах от моих пистолетов спрятаны были гравюры его произведений; я купил их, даже не посмотрев; первое от них впечатление мне хотелось получить в тени очаровательных холмов, среди которых родился старейший из великих художников ровно за триста сорок лет до моего посещения, в 1452 году.

^* (Замок Винчи.- Ни замка Винчи, ни развалин его никогда не существовало. Деревня, в которой родился Леонардо, называлась "Кастелло Винчи". Стендаль никогда не совершал поездки на родину Леонардо.)

Он был незаконный сын некоего мессера Пьетро, нотариуса республики, и был очарователен, как истинное дитя любви. С самого раннего детства он вызывал восхищение своих современников. Обладая душой возвышенной и тонкой, исполненный любознательности ко всему новому, жаждущий это новое испытать, он проявлял эти свойства не только в трех видах изобразительных искусств, но также и в математике, в механике, в музыке, в поэзии, в идеологии, не говоря уже о светских искусствах, которыми он владел в совершенстве,- в фехтовании, в танцах, в верховой езде; и эти разнообразные дарования присущи ему были в такой степени, что, какое бы из них он ни пускал в ход, желая понравиться, казалось, будто только для него одного он и рожден.

Мессер Пьетро, в изумлении от такого необычайного существа, взял несколько его рисунков и показал Андреа Верроккьо, который весьма славился в то время как живописец и скульптор. Андреа не мог поверить, что это сделал ребенок; Леонардо привели к нему; манеры мальчика совершенно покорили его, и вскоре Леонардо стал его любимым учеником. Немного спустя, когда Верроккьо писал в Сан-Сальви, для монахов Валломброзы, картину "Св. Иоанн, крестящий Иисуса", Леонардо нарисовал на ней прелестного ангела.

Однако живопись не поглощала его всецело. Из тупых рассказов его биографов мы знаем, что он занимался также химией и механикой. Они сообщают, с некоторым стыдом, что Леонардо приходили в голову нелепейшие фантазии. Однажды он пытался, смешивая лишенные запаха вещества, вызывать отвратительные запахи. Эти газы, внезапно распространившись в помещении, где собралось общество, обратили всех в бегство. В другой раз невидимые меха надули воздухом спрятанные пузыри, которые, мало-помалу заполнив собою всю комнату, заставили присутствующих удалиться. Он изобрел механизм, с помощью которого среди ночи внутренность кровати вдруг поднималась вверх, с немалым ущербом для того, кто на ней спал. Он изобрел также механизм, чтобы пробивать скалы, и еще другой - для поднятия больших тяжестей. У него была мысль приподнять огромное здание церкви Сан-Лоренцо, чтобы перенести его на более величественное основание.

Видели, как на улицах он внезапно останавливался, чтобы зарисовать в своей записной книжке смешные лица, попавшиеся ему навстречу. До нас дошли эти прелестные карикатуры; они лучшие из всех, какие существуют на свете^*. Леонардо не только выискивал образцы красоты и уродства, но и стремился уловить мимолетное выражение душевных чувств и мыслей. Все причудливое и искаженное особенно привлекало его внимание. Он первый, быть может, проник в ту область искусства, которая основана не на симпатии, а на прихоти самолюбия^**, Он приглашал к себе на обед крестьян и заставлял их хохотать во все горло, рассказывая всякие небылицы и веселые истории. Случалось иногда, что он провожал осужденных до места казни.

^* (Их всего тридцать восемь,- говорит Мариет,- сделанных пером; я их видел в гравюрах работы...)

^** (Смеются от удовлетворенного самолюбия, внезапно обнаружив какое-нибудь достоинство, которое слабость другого человека открывает нам в нас самих.)

Замечательная его красота и чарующие манеры заставляли всех восхищаться этими странностями; и, подобно Рафаэлю, этот счастливейший гений был, по-видимому, исключением из правила, вообще очень верного:

Путь к славе никогда цветы не устилают*.

Лафонтен.

^* (Стихотворная цитата из басни Ж. Лафонтена "Два плута и талисман" (книга X, басня 13))

Глава XXXIX. Периоды его жизни

Должно быть, он умел извлекать из своих трудов выгоду, потому что отец его был небогат, а между тем молодой художник, только еще начинавший карьеру, уже держал во Флоренции - этом Лондоне средних веков - лошадей и слуг, стараясь притом, чтобы лошади его были самыми резвыми и красивыми в городе. Он выделывал на них отчаянные штуки, приводившие в ужас самых бесстрашных наездников. Силой он отличался такой, что без труда сгибал подкову.

Жизнь этого великого человека можно разделить на четыре периода.

Молодость, которую он провел во Флоренции; годы, прожитые в Милане при Лодовико Моро; двенадцать или тринадцать лет, проведенных снова в Тоскане или в странствованиях после свержения Лодовико; и, наконец, старость и смерть при дворе Франциска I.

Самая ранняя его вещь- вероятно, картон "Адам и Ева, срывающая роковое яблоко", который он нарисовал для португальского короля.

Отец попросил его разрисовать щит одному крестьянину из Винчи. Надо было изобразить на нем либо голову Медузы, либо какое-нибудь страшное животное. Мессер Пьетро совсем забыл про этот щит, когда однажды постучался в дверь к Леонардо; тот просит его обождать, ставит картину так, чтобы она была хорошо освещена, и впускает его. Отец отшатнулся в ужасе: ему показалось, что перед ним настоящая змея, и он убежал в страхе.

Все, что есть самого отвратительного и ужасного в змеях, летучих мышах, крупных болотных насекомых и ящерицах, соединено было в этом чудовище; оно казалось выползшим из расщелины скалы и извергающим свой яд на зрителя.

Но важнее всего, что это ужасное зрелище было результатом долгого наблюдения природы. Мессер Пьетро расцеловал сына, и щит был продан за триста дукатов миланскому герцогу Галеаццо.

Глава XL. Первые произведения

Пусть миланцы клянутся всеми богами, будто Леонардо явился к ним еще в юные годы,- все говорит за то, что до тридцати лет он не покидал прекрасной Флоренции.

Чтобы составить себе представление о его таланте в ту пору, надо посмотреть на "Голову Медузы" в флорентийской галерее. Лицо видно только в ракурсе. Можно подумать, что художник больше старался передать ужасное впечатление от волос дочери Форка, нежели от ее лица. Полны жизни зеленые, шевелящиеся у нее на голове змеи. Сама же она изображена не мертвой-, а умирающей: ее тусклые глаза еще не закрыты; она испускает последний вздох, и видно нечистое дыхание, исходящее из ее рта.

Совсем другое выражение в картине той же эпохи, находящейся в Болонье,- ребенок в роскошной колыбели. Много труда вложено в эту картину, где обнажена одна только детская головка; но тут нет ни следа всем знакомого стиля Леонардо^*. Очень много света, и художнику еще чужда та мудрая экономия, которая впоследствии стала одной из основ его художественной манеры. Такое же впечатление производят "Мария Магдалина" в палаццо Питти, "Мария Магдалина" в палаццо Альдобрандини в Риме, оба "Святых Семейства" - в галерее Джустиниани и в галерее Боргезе и т. д. Посетителям часто предлагают полюбоваться головами Иоанна Крестителя и Иисуса в той же ранней манере Леонардо. Некоторые из них действительно принадлежат ему.

^* (Например, в портрете Монны Лизы в бывшем Музее Наполеона, № 1024.)

Вообще говоря, я нахожу больше тонкости, чем красоты, в этих первых его картинах; главное - то, что в них нет ничего сурового, поражающего иногда в античной красоте^* и чуждого, по-видимому, вкусам Леонардо в течение всей его жизни. Собственный его гений толкал его на поиски современного типа красоты; этим он резко отличается от всех флорентийских художников; он не мог даже заставить себя придать достаточно жестокости лицам палачей^**.

^* (В "Палладе" из Веллетри, в "Венере Капитолийской", в "Маммее", в "Диане".)

^** (Палач, протягивающий голову св. Иоанна Иродиаде (в Флорентийской галерее), скорее зубоскал, чем палач.)

Все эти первые головы Леонардо, вполне естественно, похожи на головы Верроккьо. Складки одежды однообразны, тени слабы; все в целом сухо и мелко, но, несмотря на это, изящно. Таков его ранний стиль.

Глава XLI. О трех стилях Леонардо

Если бы мне пришлось говорить об этих трех стилях, вот мои примеры.

Для первого - "Ребенок в колыбели", в Болонье.

Вторая его манера изобиловала чрезвычайно густыми тенями; я сослался бы на "Мадонну среди скал"^* и особенно на фигуру Иисуса, благословляющего маленького св. Иоанна.

^* (В Королевском музее, № 933, гравюра Денуайе. Обратите внимание в этой картине на форму голов Леонардо.)

Его третий стиль почти всецело характеризуется полутенью; он более спокоен, более гармоничен и не - жен. Если Леонардо достигает рельефности, так скорее тем, что скупится на освещение, а не тем, что сгущает до крайности тени: взгляните на преступную Иродиаду в флорентийской Трибуне; изящество стиля превозмогает ужас поступка.

Глава XLII. Леонардо в Милане

Три школьника, возбужденные прекрасными пассажами из Тита Ливия, умертвили миланского герцога; он оставил после себя восьмилетнего сына под опекой своего брата, знаменитого Лодовико Моро. Этот государь, не скрывая, стремился наследовать своему питомцу и действительно кончил тем, что его отравил.

Лодовико видел, какой славы достигли Медичи во Флоренции, покровительствуя искусствам. Ничто так не скрывает деспотизма, как слава. Он пригласил всех знаменитых людей, каких только мог найти. Он их собрал, по его словам, чтобы дать воспитание племяннику. Этот человек в непрерывных празднествах искал себе отдыха от коварной политики, которую он всегда вел^*. Особенно любил он музыку и лиру, инструмент, славившийся у древних, но представляющий собою не больше, как жалкую гитару. Говорят, что Леонардо в первый раз появился при миланском дворе на каком-то публичном состязании лучших в Италии мастеров игры на лире. Он принес с собой лиру собственного образца, сделанную им из серебра, соответственно новооткрытым законам акустики, и имевшую форму конской головы. Он выступил с импровизацией, аккомпанируя сам себе; из диспута вышел он победителем и умно рассуждал о всякого рода предметах; он очаровал весь город, собравшийся во дворец к герцогу, который взял Леонардо к себе на службу.

^* ("Я видел в павийском картезианском монастыре, столь знаменитом своими мраморными надгробиями, прекрасную могилу основателя монастыря, Галеаццо Висконти; с краю лежит статуя Лодовико Сфорцы, прозванного Моро, который умер во Франции в замке Лош. Этот человек столь прославился в нашей истории своими жестокостями, что я с интересом рассматривал его лицо, которое вполне благообразно и могло бы принадлежать лучшему человеку в мире; пусть физиономисты сделают из этого свои выводы" (Де Брос, 1, 106).

Лодовико написал папе, что его мучат угрызения совести, лишающие его сна и покоя. Папа дал ему полное отпущение грехов с условием, что он исповедуется в них своему духовнику и принесет приличный дар церкви. Лодовико подарил свое имение Сфорцеска на Тичино, где я прочел эту переписку в подлиннике. (Примечание сэра В. И.).)

Вести диспут в салоне довольно смешно, пожалуй, но в XV веке человечество было еще молодо. Сам двор для одаренного человека представлял еще привлекательность, которую теперь утратил; он совершенствовал общество, теперь он его лишь стесняет. Так я объясняю склонность изящного Леонардо к обществу коронованных особ.

В Милане он быстро вошел в моду, стал законодателем празднеств у Лодовико и у миланских синьоров, которые, со своей стороны, устраивали их для своего герцога, главным инженером по орошению, скульптором, изваявшим конную статую, воздвигнутую герцогом в честь своего отца^*, и, наконец, живописцем, изобразившим обеих его любовниц.

^* ("Я начал работу над статуей 23 апреля 1490 г.",- говорит Леонардо.)

Глава XLIII. Частная жизнь Леонардо при дворе Лодовико

Чечилия Галлерани и Лукреция Кривелли, две самых красивых женщины в Милане, принадлежали к лучшим фамилиям. Портрет Чечилии, писавшей приятные стихи, прежде находился у маркиза Бонезаны. Мне удалось найти только копию его в Амброзианской библиотеке. Что касается Лукреции, то возможно, что это та женщина в красной, затканной золотом одежде, с бриллиантом на лбу, которую можно видеть в Париже^*.

^* (В Музее, № 1025.)

В рукописях Леонардо^* сохранился черновой набросок его письма к Лодовико Сфорца с подробным описанием всех ее достоинств. Письмо это написано^** справа налево - простейший способ защищаться от любопытных, всегда применявшийся Леонардо, быть может, единственно из страсти его ко всему, что оригинально.

^* (Рукопись Леонардо, Codice Atlantico, 382.)

^** (Havendo S^or mio Ill visto et considerato oramai ad sufficientia le prove di tutti quelli che si reputano maestri et compositor! d'instrumenti bellici; et che le inventione et opcratione de dicti instrument non sono niente alieni dal comune uso: mi exforsero, non derogando a nessuno altro, farmi intendere da Vostra Excellen-tia: aprendo a quello li secreti miei: et appresso offerendoli ad ogni suo piacimento in tempi opportuni speraro cum effecto circha tutte quelle cose, che sub brevita in presente saranno qui di sotto notate.

Et se alchune de le sopra dicte cose ad alchuno paressino impossibili et infactibili, me ne offero paratissimo ad fame experimento in el vostro parco о in qual loco piacera a Vostra Excellentia ad la quale umilmente quanto piu posso me raccomando, etc.^***. )

^*** (После того, как вы, славнейший синьор мой, увидели и осмотрели достаточным образом опыты тех, кто считает себя мастерами и строителями военных орудий,- поскольку вышеназванные орудия ни по своей конструкции, ни по действию ничем не отличаются от обычно употребляемых, я попытаюсь, не нанося никому ущерба, изложить вашему превосходительству то, что знаю, открыв ему свои тайны; а пока сообщаю здесь вкратце то, что покажу ему, когда он того пожелает, и надеюсь, что не без успеха.

И если что-либо из вышеизложенного покажется кому-либо невозможным и невыполнимым, я готов произвести опыты в вашем парке или в другом месте, где угодно будет вашему превосходительству, коего смиреннейшим слугой пребываю, и т. д.)

Эти тридцать томов рукописей и рисунков, захваченные в Милане в апреле 1796 года^*, проливают яркий свет на жизнь автора, хотя и нельзя сказать, чтобы они были очень интересны. Леонардо не пришла в голову, подобно Бенвенуто Челлини, счастливая мысль публично исповедаться. В этом случае он прославился бы гораздо больше. Воспоминания здесь выражены по большей части в рисунках. Я отыскал только один анекдот, довольно посредственный, который, тем не менее, привлекает внимание, потому что на полях стоят слова: вор, лгун, упрямец, обжора, ladro, bugiardo, ostinato, ghiotto: хочется узнать, кто эта достойная личность. "Якопо поступил ко мне, когда ему было десять лет". Леонардо рассказывает тут про мошеннические проделки Якопо, который обокрал его так же, как обокрал он Марко и Джанантонио, его учеников,- вероятно, Марко д'Оджоне и Дж. Бельтраффио. Леонардо прибавляет: "Кроме того, 26 января следующего 1491 года, когда я находился у синьора Галеаццо ди Сан-Северино, чтобы сделать приготовления для турнира, который он устраивал, и когда некоторые из его слуг, скинув одежду, примеряли костюмы дикарей, которые я хотел показать на этом празднике, Якопо ловко подобрался к кошельку одного из них, лежавшему на кровати, и похитил деньги".

^* (И возвращенные, благодаря битве при Ватерлоо, туда, где они находились раньше. Их передал Амброзианской библиотеке Галеаццо Арконато. Карл I, английский король, предлагал до тысячи испанских дублонов (60 000 фр.) за самый большой из этих томов.)

Любимец Лодовико Моро, умевшего разбираться в людях, уважаемый обществом как один из гениев славной Флоренции, просвещавшей Ломбардию, Леонардо с радостью отдавался поразительной продуктивности своего дарования и выполнял одновременно двадцать различных работ. Ему было тридцать лет, когда он появился при этом блестящем дворе; покинул он Миланскую область только после падения Лодовико, спустя семнадцать лет.

Глава XLIV. Жизнь художника

В течение своего долгого пребывания в Милане он написал мало. Легко проследить на всем протяжении его жизни плоды первоначального обучения его у Верроккьо. Подобно своему учителю, он охотнее рисовал, чем писал красками. В рисунке и в выборе фигур он любил не столько полноту и выпуклость контуров, как у Рубенса, сколько изящество и одухотворенность, как у Франчи^*. Лошади и боевые схватки постоянно выходили из-под его пера. Анатомию он изучал всю свою жизнь. Вообще он больше трудился над усовершенствованием искусства, чем над приумножением его образцов.

^* (В Музее, № 944.)

Его учитель был искусный ваятель, как это доказывают "Святой Фома" во Флоренции и "Конь" у церкви Сан-Паоло в Венеции. Едва прибыв в Милан, Леонардо уже приказывает готовить глину и принимается лепить колоссальных размеров коня. Он усердно занимается геометрией, выполняет огромные работы по военной механике и гидравлике. Под знойным небом Миланской области он снабжает водой все отдаленнейшие участки ее равнин. Ему обязаны мы, путешественники, восхитительными пейзажами, где с плодородием и мощной зеленью передних планов могут соперничать лишь причудливые очертания снежных гор, образующих, на расстоянии нескольких миль, редкий по красоте горизонт. Леонардо изгнал из построек готический стиль; он руководил Академией живописи; но посреди стольких дел написал только "Тайную Вечерю" в монастыре Делле Грацие.

Глава XLV. Леонардо в монастыре Делле Грацие

Не могу себе представить, чтобы вы не знали этой картины; это оригинал превосходной гравюры Моргена.

Нужно было изобразить тот трогательный момент, когда Иисус, если его рассматривать только как молодого философа, окруженного незадолго до смерти своими учениками, сказал им с глубоким чувством: "Истинно говорю вам, что один из вас предаст меня". Столь любящее сердце было, конечно, глубоко уязвлено при мысли, что в числе двенадцати избранных им друзей, вместе с коими он скрывался от несправедливого преследования и коих в этот день он захотел собрать за братской трапезой (символ единения душ и вселенской любви, которую он желал водворить на земле), что в их числе нашелся все же предатель, решивший за деньги выдать его врагам. Столь возвышенная и кроткая скорбь, чтобы найти себе выражение в живописи, требовала простейшего размещения частей, которое позволило бы вниманию вполне сосредоточиться на словах Иисуса, произносимых им в эту минуту. Нужно было придать большую красоту головам учеников и редкое благородство всем их движениям, чтобы дать почувствовать, что вовсе не низменный страх смерти вызывал скорбь у Иисуса. Если бы он был человеком грубым, он не стал бы терять времени, предаваясь опасной мечтательности, а заколол бы Иуду кинжалом или, по крайней мере, бежал бы с преданными ему учениками.

Леонардо да Винчи понял, какая небесная чистота и глубина чувств проявилась в этот момент в поступках Иисуса: удрученный несравненной низостью столь гнусного дела и видя, что люди до такой степени злы, он перестает дорожить жизнью и находит более для себя отрадным предаться божественной грусти, наполняющей его душу, нежели заботиться о сохранении горестной жизни, которую пришлось бы и впредь проводить вместе с неблагодарными. Иисус видит, что его теория вселенской любви опровергнута. "Я ошибся,- думает он,- я судил о людях по себе". Он полон такой кроткой печали, что, обращая к ученикам эти горестные слова: "Один из вас предаст меня",- он не в силах взглянуть ни на одного из них.

Он сидит за длинным столом, одна сторона которого, противоположная окну и обращенная к зрителю, оставлена пустой. Св. Иоанн, тот из учеников, которого он любил больше всех, сидит по правую руку от него; рядом с Иоанном - св. Петр; за ним - бессердечный Иуда.

Благодаря тому, что одна сторона стола осталась незанятой, зритель свободно охватывает взором все персонажи. Выбран момент, когда Иисус договаривает свои горькие слова, и первый порыв негодования выражается на всех лицах.

Иоанн, удрученный тем, что он узнал, прислушивается, однако, с некоторым вниманием к словам Петра, который с жаром сообщает ему свои подозрения относительно одного из апостолов, сидящего справа от зрителя.

Иуда, наполовину обернувшись, старается рассмотреть Петра и узнать, о ком так горячо он говорит, и в то же время принимает уверенный вид и готовится решительно отвергать всякие обвинения. Но он уже разоблачен. Св. Иаков Алфеев, протянув руку через плечо св. Андрея, предупреждает Петра, что предатель с ним рядом. Андрей с ужасом глядит на Иуду. Св. Варфоломей, сидящий в самом конце стола, слева от зрителя, встал, чтобы лучше рассмотреть предателя.

Слева от Христа св. Иаков клянется, что он ни в чем не повинен, делая жест, свойственный всем народам; он раскинул руки и выставил беззащитную грудь. Св. Фома встает с места, быстро подходит к Иисусу и, подняв вверх палец правой руки, как будто спрашивает спасителя: "Один из нас?" Это одна из вынужденных подробностей, которые напоминают нам, что живопись - искусство земное. Жест этот был необходим, чтобы объяснить непросвещенным людям данное положение, чтобы они поняли, какие слова были произнесены. Но в нем нет того душевного благородства, которым должны отличаться друзья Иисуса. Что из того, что он сейчас будет предан одним или двумя из своих учеников? Нашлась черная душа, решившаяся предать столь любимого учителя,- вот, конечно, мысль, которая удручает каждого из них; а вслед за ней возникает другая мысль: "Я больше его не увижу",- и третья: "Как спасти его?"

Св. Филипп, самый младший из апостолов, со всей простотой и искренностью подымается с места, чтобы поклясться в своей верности. Св. Матфей повторяет ужасные слова св. Симону, который отказывается поверить им. Св. Фаддей, который их повторил ему первый, указывает ему на св. Матфея, слышавшего их, так же как и он. Св. Симон, последний из апостолов справа от зрителя, как будто восклицает: "Как можете вы говорить такую ужасную вещь!"

Но чувствуется, что все, кто окружает Иисуса,- лишь ученики, и, осмотрев по порядку всех действующих лиц, вы вскоре вновь обращаете взор к их божественному учителю. Благородная скорбь, которая его удручает, заставляет сжаться сердце. Душа созерцает одно из великих бедствий человечества - предательство под видом дружбы. Чувствуется, что недостает воздуха, чтобы дышать; недаром художник изобразил отворенными и двери и оба окна в глубине помещения. Глаз видит в отдалении мирный деревенский пейзаж, и этот вид успокаивает. Сердце нуждается в безмолвном покое, который царил вокруг Сионской горы, где Иисус любил собирать своих учеников. Вечерний свет, угасающие лучи которого падают на пейзаж^*, окрашивает его грустью, соответствующей состоянию зрителя. Он ясно понимает, что это последний вечер, который проведет на земле друг человечества. Завтра, лишь только зайдет солнце, он перестанет жить.

^* (Now fades the glimmering landscape on the sight^**. Грей.)

^** (Теперь бледнеет перед взором слабо освещенный пейзаж (англ.).)

Несколько человек будут одного со мною мнения относительно этого дивного произведения Леонардо да Винчи, большинству же мои мысли покажутся вычурными; я прекрасно сознаю это. Прошу это большинство закрыть книгу. Если мы лучше узнаем друг друга, наша взаимная антипатия лишь усилится. Можно без труда найти в других обзорах истории живописи более точные описания, в которых тщательно отмечен цвет плащей и одежды каждого из учеников^*, если угодно, можно любоваться тем, как замечательно переданы складки на скатерти.

^* ("Del Cenacolo" и т. д. Джузеппе Босси, 1812.)

Глава XLVI. Выполнение

Если был когда-нибудь человек, предназначенный от природы к разработке такого сюжета, так это Леонардо да Винчи. Он обладал редким благородством рисунка, более поражающим, чем у самого Рафаэля, потому что к благородству он совсем не примешивает выражения силы. Ему свойствен был меланхолический и нежный колорит, богатый тенями, без блеска в ярких красках, изумительный в смысле светотени,- колорит, который следовало бы изобрести для такого сюжета, если бы он уже не существовал. Самые его недостатки не портят дела, ибо благородству не вредят ни некоторая сухость рисунка, ни тени металлического оттенка^*.

^* (Даже известная доля мелочности - свойства, противоположного великодушию и доверию к людям,- не вредит благородству. Это ясно проявляется в изящной словесности. Стремление не давать повода для какой бы то ни было критики - один из признаков чрезвычайно благородного стиля. Это бросается в глаза в манерах французов, в крайней холодности высшего света; крайнее тщеславие есть не что иное, как возврат к детству цивилизации, когда люди всегда ходили вооруженными. Стоит переехать Рейн, как этот порок исчезает.)

Если, наконец, принять во внимание колоссальные размеры фигур и величину картины, имеющей тридцать один фут четыре дюйма в ширину и пятнадцать футов восемь дюймов в высоту, то нельзя будет не согласиться, что она должна была составить эпоху в истории искусств, и мне простят, если я еще задержусь на ней.

Винчи, обладая душой скорее возвышенной, нежели с