Книга шестая. О новом идеале красоты

Раиса intelligent^*

^* (Понимающему довольно немногих слов (лат.).)

Глава CXI. О любезном человеке

Что красота была открыта греками в то самое время, когда они выходили из дикого состояния,- это невозможно отрицать^*. Не свалилась ли она с неба? Ни один историк не сообщает об этом. Не изобретена ли она рассуждениями греческих философов? Невозможно поверить этому: слишком они смехотворны. Но что, подобно прекрасным картинам XV века, она возникла как неожиданный плод всей цивилизации в целом,- этого не смогут отрицать даже наименее согласные с моими мыслями немецкие ученые.

^* (Греция в ту самую раннюю эпоху, история которой нам известна (да и какая это история! - Скорее принятая всеми на веру басня), Греция под властью свирепых пелазгов и грубых эллинов, об изобразительных искусствах не имела никакого понятия.

Греков знают только в Геттингене*.)

^** (См. "Уроки Истории для нормальных школ" Вольнея; превосходное предисловие^********.)

^*** (Автор, который "ставил в пример... дух и нравы жалких дикарей-греков".- Жан-Жак Руссо.)

^**** (Искусства - итальянцам, чувство комического - французам, науки - немцам, рассудок - англичанам - таково было предначертание судьбы.)

^***** (Аббат Бартелеми - автор "Путешествия юного Анахарсиса в Грецию" (1788), в котором он пытался описать нравы и быт древних греков.)

^****** (См. переписку герцога Ниверне, слывшего при дворе очень ученым человеком (1763 г.).)

^******* (Греков знают только в Геттингене.- В Геттингенском университете в течение пятидесяти лет (1763-1812) преподавал один из крупнейших немецких знатоков античности, Христиан-Готлиб Гейне (1729-1812).)

^********Превосходное предисловие.- В предисловии к "Новым исследованиям об античной истории" Вольней требует нового, строго научного метода изучения истории, подобного методу "врачей и геометров в точных науках".

Труднее всего понять следующее: что она была выражением полезности^*.

^* (Не знаком, но признаком, внешним проявлением. Галун, воплощающий в глазах народа красоту,- это знак.)

Я не говорю: "Берусь доказать вам это",- но только: "Прошу проверить в глубине души, не окажется ли красота случайно именно этим".

Но для этого, повторяю, надо прежде всего обладать душой; а также чтобы эта душа испытывала прямое наслаждение, а не удовлетворение тщеславия при виде памятников античности.

Я никого не могу убедить в том, что у него рези в животе. Тут простое отрицание факта разрушает все. Я имею дело не с осязаемыми предметами, а с чувствами, скрытыми в глубине сердец.

Я могу лишь начать регулярную осаду. Выражают ли что-нибудь статуи? Да. Ибо, рассматривая их, не испытываешь скуки.

Выражают ли они что-нибудь вредное? Нет. Ибо на них смотришь с удовольствием. Некоторые юные и простые сердца скажут: "Да, "Паллада" внушает мне страх". Но когда они перестанут изумляться колоссальной голове Юпитера, они скажут: "Она вселяет в меня бодрость".

Я снова вынужден предрекать вам собственные ваши чувства. Порочный круг привел меня снова, как Брадаманту^*, к подножию неприступной скалы, где Атлант стережет Руджеро. Это недоказуемо. Мне тоже нужен был бы магический щит, в котором отражаются сердца.

^* (Брадаманта, Атлант, Руджеро - герои "Неистового Роланда" Ариосто.

Цитата из Дюкло - отдельные отрывки из его "Рассуждений о нравах", не всегда Стендалем точно воспроизводимые.)

Не подлежит доказательствам правдивость изображения любви, ненависти, ревности. Прочитав "Отелло", говоришь себе самому: "Вот естественность".

 ...Trifles light as air 
 Seem to the jealous confirmations strong 
 As proofs from holy writ.*

^*

(

 Безделки легче ветра 
 Ревнивцев убеждают так же прочно, 
 Как слово божье.

"Отелло", действие III, явл. 3-е. Перев. М. Лозинского.)

Но если человек воскликнет: "Тут все совершенно искажено! Я испытал ревность, но совсем по-другому",- что останется вам сказать, кроме следующего: "Будем голосовать"?

Что ровно ничего не докажет этому человеку.

Что касается хороших манер, без праздности придворной жизни, без скуки, без любви, без поражающей роскоши, без родовитости, без всего, чем пленителен свет, боюсь, что их никогда бы не придумали^*.

^* (Если бы возникли сомнения относительно нравственных принципов этой книги, см. Безанваля; я люблю его "Мемуары"; он обладает главным достоинством всякого историка - отсутствием достаточного количества ума, чтобы придумывать обстоятельства, искажающие природу фактов; и другим достоинством - склонностью писать о времени, еще не утратившем интереса; тут перед вами француз 1770 года и двор Людовика XVI.)

Ничего подобного в Греции; вместо всего этого - городская площадь, вечный источник труда и волнений^*. Или признайте, что красота не имеет ничего общего с подражанием природе, или согласитесь, что, поскольку природа стала иной, между красотой античной и красотой нового времени должна быть разница.

^* (Только не тщеславной болтовни. Отсюда - одно из несчастий наших педантов, которые не могут удержаться, чтобы не поставить Мольера и Сервантеса выше комических поэтов древности.)

Дюкло писал в 1750 году: "Любезный человек совершенно равнодушен к общему благу, он жаждет успеха в любом обществе, куда бы ни привел его случай, и готов ради него пожертвовать кем угодно. Он никого не любит, никем не любим, нравится всем, и часто одни и те же лица презирают его и перед ним заискивают.

Хороший тон у тех, кто поумней, состоит в том, чтобы мило болтать о пустяках и не позволять себе ни малейшей рассудительности в речах, если извинением не будет служить их изящество^*; словом, затушевывать свою мысль - если уж нельзя совсем ее скрыть - столь же старательно, как в старину этого требовала стыдливость, когда хотелось высказать что-нибудь вольное.

^* (Вот о чем древние не имели никакого понятия; они слишком были внимательны к сути дела. Самые тонкие умы-Цицерон, Квинтилиан и т. д.- говорят о телесных уродствах, как о вещах, достойных смеха. У любезного Горация тон сплошь и рядом более груб, чем в театре Варьете. При всем своем изумительном уме он был бы очень не на месте в салоне 1770 года Наши педанты остерегаются говорить о грубости, жестокости, резкости древних, которые превосходят всякое вероятие; стоит только заглянуть в подлинники.)

Приятность выражений стала настолько необходимой, что даже злословие перестало бы доставлять удовольствие, если бы лишилось ее.

Этот так называемый хороший тон, представляющий из себя всего лишь умственную извращенность, все же требует немало ума; вот почему у глупцов он становится просто непонятным жаргоном.

При данном положении вещей человек, как бы сильно он ни был задет, не имеет права ничего принять всерьез и ни на что не должен отвечать резко. Приняты лишь, так сказать, умственные дуэли; чтобы взяться за другое оружие, пришлось бы признать себя здесь побежденным, а ведь гордиться своим умом - в наше время дело чести".

Глава CXII. О пристойности движений у греков

Хорошие манеры ничем не отличались в Афинах от красоты. Так же обстояло дело и в Спарте. Замашки, проявленные Алкивиадом в садах Академии, сделавшись временной модой, были, разумеется, уклонением от красоты; однако нравы сами собой неизменно возвращали к ней же, ибо внезапные перемены в моде зависят от ничтожества граждан и от монархии.

Утверждают, будто хорошие манеры яснее заметны в движении, а красота - в состоянии покоя, оговорим немного о движении, ибо это источник грани. Это - приятное исключение, допущенное ради нас строгом правосудии, которое заботится лишь о нашей защите.

Все, что сохранилось от античности, свидетельствует о том, что движение - эта область красоты, о которой статуи рассказать нам бессильны,- подчинено было в Афинах тем же законам, что и красота неподвижных форм. Манеры благовоспитанного афинянина обнаруживали те же самые душевные свойства, какие обнаруживаются в статуях: силу, важность, без которой не могло быть тогда истинного благоразумия, известную медлительность, показывающую, что гражданин не делал ни одного движения, не обдумав его заранее.

Люди только что разоружились. Сохранилась привычка непрестанно выказывать силу, готовую отразить нападение.

Заметьте, что человек с порывистыми движениями, способными внушить мысль, что он не обдумал заранее всех своих действий, настолько далек от того, чтобы производить впечатление силы, что он внушает даже мысль о возможности напасть на него врасплох и, следовательно, с некоторым над ним перевесом вначале. Медлительность, важность, известная заученность в проявлении грации господствовали поэтому в садах Академии; главное - ничего внезапного, ничего такого, что мы называем естественным, ни малейшего следа ветрености или веселости. Кавалер де Граммон и Матта^* появились бы в Афинах лишь на минуту и тотчас перешли бы оттуда в сумасшедший дом^**.

^* (Кавалер де Граммон и Матта - герои "Мемуаров кавалера де Граммона" (1713) Антуана Гамильтона.

Стендаль имеет в виду книгу де Броса "История Римской республики в VII веке, Саллюстия" (1777).)

^** (Одно из достоинств абсолютной монархии, ограниченной песнями,- способность порождать Мольеров и президентов де Брос. Какой-нибудь англичанин, по уму равный де Бросу, съездив а Италию, оставил бы нам описание путешествия, переполненное соображениями об общественной пользе, о наказании, о деньгах; мы конечно, нашли бы у него описание встречи с каким-нибудь человеком, доведенным до безумия крайней нищетой. Мысль о правосудии и нищете - если в стране, где треть населения нищенствует, к тому же нет правосудия и все воспитаны в постоянном страхе за свою свободу - отравляет даже самые легкомысленные произведения. Но я не нахожу ни одной печальной мысли во всех трех томах президента де Броса. Жизнь там показана с привлекательной стороны, и автор чувствует себя непринужденно.)

Глава CXIII. О ветрености и веселости в Афинах

Выказать себя ветреником на афинских улицах - все равно, что известному в свете молодому человеку показаться в зимний день на площадке Фельянов^* под руку с публичной девкой; ибо движения ветреника не вызывают впечатления ни о пригодной для боя силе, ни тем более о мудрости, нужной в советах. В те времена в Афинах, как нынче в Константинополе, веселость была бы безумием.

^* (Площадка Фельянов - очень людное в то время место в Париже около Тюильри.)

И спешу возвратиться к тому, что называется грацией. Нет ничего более противоположного, чем античная грация (например, "Капитолийская Венера") и грация современная (например, "Магдалина" Корреджо)^*. Чтобы понять, что при десяти градусах мороза в Стокгольме погода считается очень теплой, надо сначала испытать обычную там суровость климата; совершенно так же надо сначала почувствовать суровость античных нравов. К несчастью, наука притупляет ум, и благодаря ей разучиваешься читать между строк^**; во Франции не имеют ни малейшего понятия об античности^***.

^* (В бесподобном "Святом Иерониме", находящемся теперь в Парме.)

^** (Я не знаю пока другого исключения, кроме милейшего де Броса (Саллюстий).)

^*** (Даже в том, что касается права. J. in jus ambula^****.)

^**** (Иди к судье (лат.).)

Грация в наши дни не могла бы существовать в обличье силы; необходим оттенок легкомыслия, столь приятный, когда он естествен. Напротив, в те времена всякое проявление слабости, разрушая представление о силе, разрушало тотчас и красоту.

Античная грация была как бы перемирием; сила прятала на минуту свое лицо, но прятала только наполовину; отсюда заученные движения; неожиданность в жестах набросила бы слишком темный покров. Мне думается, грация в Афинах была похожа на вежливость - если исключить из нее все смешное - во время китайского обеда^* или у членов какого-нибудь европейского конгресса. Такое-то движение служило выражением мысли: "Я желаю понравиться вам". Но если бы человек, для которого предназначено было это движение, пожелал выразить ту же мысль, он сделал бы в точности тот же жест.

^* (Описание китайского обеда, принадлежащее одному русскому путешественнику (Journal des Debats и Bibliotheque Britannigue, 1812).)

В Париже светский обычай предписывает утаивать мысль и заставлять догадываться о ней.

В этом есть своя прелесть, когда подобное проявление вежливости выглядит вполне естественным и столь мало похоже на копию уже известных нам движений, что мы можем на минуту поддаться иллюзии и поверить, будто любезный человек действительно чувствует то, что он выражает^*.

^* (Г. де Фенелон.)

Верх этого рода вежливости, или, вернее, момент, когда она, перерождаясь, переходит в действительность,- хорошо всем известное выражение Лафонтена: "Вот именно". Но это словечко грациозно только для нежных душ; у очень многих вежливость по отношению к баснописцу убавилась бы из-за него наполовину; надо ли говорить о том, что в Афинах грация, доведенная до такого предела, навеки бы опозорила человека?

Революция хорошо поясняет сказанное. Посмотрите (в 1811 г.), сколько серьезности в наших молодых людях, сколько величия в двадцатилетнем юнце, когда он завтракает в кафе Тортони! Это кажется вполне натуральным. В этом кафе бывают военные, с которыми он незнаком и которые завидуют его изящному кабриолету, или какой-нибудь министр, на которого он рассчитывает, чтобы получить место аудитора.

Все предрассудки относительно греков пали бы сами собой, если бы обычаи у народов исчезали вместе с породившими их причинами^*.

^* (Я мог бы снабдить все это учеными цитатами, которые придали бы этим парадоксам почтенный характер и поставили бы их под защиту всевозможных глупцов, знающих греческий язык, Я предпочитаю сослаться на Гейне и немцев.)

Глава CXIV. О красоте женщин

При республике тело женщины должно сулить скорее счастье, при монархии - наслаждение.

Но посмотрите, в чем заключается счастье для английского колониста, занятого расчисткой лесов в Голубых Горах, и для светского человека в Париже.

В хижине дикаря женщина - лишь рабыня мужа, обремененная самой тяжелой работой^*. В Спарте, в Коринфе они никогда не переступали границ самой глубокой почтительности. Почему бы мужчине, как более сильному, не употребить во зло свою силу? Нежность в любви была уделом женского пола. Если женщины и выходили иногда из состояния полного ничтожества, то случалось это не из-за наслаждения, а потому, что им приходилось иногда выполнять при муже роль советника или, будучи вдовами, заботиться о детях; следовательно, им нужно было благоразумие и свидетельствовавшая о нем глубокая серьезность, они должны были рожать детей, пригодных к защите города,- им нужна была, следовательно, сила. Если город крепнул после войн, женщины сбегались на бои гладиаторов^** и, опустив вниз большой палец, выражали этим знаком требование, чтобы гладиатор, всего лишь раненный своим партнером, был добит перед их жадным взором. Вот в каких матерях нуждались юные Фабии.

^* (Мальтус "О народонаселении", 5-е изд.)

^** (Как известно, Греция не знала гладиаторов, которые появились лишь в древнем Риме.)

Глава CXV. О том, что античная красота несовместима с новыми страстями

Вы знаете, как Эрминия является к пастухам; это одно из самых трогательных положений, которые дала нам поэзия нового времени; все здесь - меланхолия, все здесь - воспоминания.

 Intanto Erminia infra l'ombrose piante 
 D'antica selva dal cavallo e scorta; 
 Ne piu governa il fren la man tremante, 
 E mezza quasi par tra viva e morta... 
 Fuggi tutta la notte, e tutto il giorno 
 Erro senza consiglio e senza guida... 
 Guinse del bel Giordano a le chiare acque... 
 E scese in riva al fiume, e qui si giacque... 
 Ma'l sonno, che de' miseri mortali 
 E col suo dolce obblio posa e quiete, 
 Sopi co'sensi i suoi dolori, e l'ali 
 Dispiego sovra lei placide e chete... 
 Non si desto finche garrir gli augelli 
 Non senti lieti e salutar gli albori,... 
 Apre i languidi lumi... 
 Ma son, mentr'ella piange, i suoi lamenti 
 Rotti da un chiaro suon ch'a lei ne viene, 
 Che sembra ed e di pastorali accenti 
 Misto e di boscarecce inculte avene. 
 Risorge, e la s'indrizza a passi lenti, 
 E vede un uom canuto all'ombre amene 
 Tesser fiscelle alia sua greggia accanto, 
 Ed ascoltar di tre fanciulli if canto. 
 Vedendo quivi comparir repente 
 L'insolite arme, sbigottir costoro; 
 Ma gli saluta Erminia, e dolcemente 
 Gli affida, e gli occhi scopre e i bei crin d'oro. 
 Seguite, dice, avventurosa gente.

Tasso, canto VII^*.

^* ("Между тем конь уносит Эрминию под тенистые деревья древнего леса: ее дрожащая рука не правит уздой, и она кажется полумертвой... Она едет вою ночь и весь день, блуждает без определенного направления... Она достигает светлых вод прекрасного Иордана, спускается с коня и ложится на берег у реки... Но сон, который со своим сладостным забвением является для смертных отдохновением и покоем от горестей, усыпил ее скорби вместе с чувствами и распростер над ней тихие и нежные крылья... Она проснулась, только услышав, как щебечут птицы, весело приветствуя зарю... открывает томные глаза... Но пока она плачет, ее сетования прерывает достигающий ее слуха веселый звук, который кажется соединением песен пастухов и простой свирели, Она встает и направляется туда медленным шагом и видит старца, который плетет корзины под сладостной тенью, поблизости от своего стада, и слушает песни трех мальчиков. При неожиданном появлении непривычного для них вооружения они испугались, но Эрминия, приветствуя и ласково ободряя их, снимает шлем с глаз и прекрасных золотистых кудрей. "Продолжайте,- говорит она,- счастливые люди..."

Тассо. "Освобожденный Иерусалим", песнь VII.)

В то мгновение, когда Эрминия снимает свой шлем и прекрасные ее волосы рассыпаются золотыми кольцами у нее по плечам и выводят пастухов из заблуждения, ее очаровательное лицо должно выражать слабость, несчастную любовь, потребность в отдыхе, доброту, проистекающую не из опыта, а из чувства симпатии.

Как могла бы античная красота - раз она есть выражение силы, разума, благоразумия - передать подобную сцену, столь трогательную именно потому, что все эти добродетели в ней отсутствуют?

Глава CXVI. О любви

Но разве сила, разум, высшее благоразумие - то, из чего рождается любовь?^*

^* (Не предпочтем ли мы в Музее очаровательную Гермиону из "Похищения Елены" Гвидо внушительным античным головам? Влюблялся ли кто когда-нибудь в голову "Венеры Капитолийской" или "Маммеи"?

 Почтенье и любовь так редко совместимы 
 у людей нового времени. Грек уважал своего друга.

)

Благородные свойства души, чарующие нас в женщинах: нежность, отсутствие честолюбивых расчетов, способность отдаваться движениям сердца, способность быть счастливой, когда вся душа занята одной мыслью, проявление характера, когда душою движет любовь, и трогательная слабость, когда поддержка со стороны хрупкого разума начинает изменять, наконец, божественная грация движений и ума - ничего этого в античных статуях мы не можем найти.

Дело в том, что у людей нового времени любовь почти всегда внебрачная, у греков - никогда. Прислушаемся, что говорят современные мужья: побольше верности, поменьше наслаждений. У греков общество мыслило, как мужья; у нас - как любовники; у греков республика - то есть безопасность, счастье, жизнь гражданина - освящала семейные добродетели; самое большее, чего удостаиваются они от нас,- это молчания; и достаточно всеми признано, что пробудить любовь они могут только разве в старом холостяке, да еще в каком-нибудь молодом человеке с холодной душой, снедаемом честолюбием.

Глава CXVII. У античности нет ничего общего с "Марианной" Мариво

("Марианна" - незаконченный роман Мариво "Жизнь Марианны" (1731 - 174!).)

Я не думаю, чтобы даже самый горячий поклонник античности мог отрицать, что любовь, как мы теперь ее чувствуем,- любовь м-ль де Леспинасс к г-ну С. де Г.^*, любовь португальской монахини^** к маркизу де Шамильи, как и ряд других еще увлечений, более, может быть, нежных и уж, во всяком случае, более счастливых, раз они остались нам неизвестными,- что любовь эта - чувство новое. Это один из самых своеобразных и самых неожиданных плодов общественного развития.

^* (С. де Г.- Граф де Гибер (1743-1790) - французский генерал и военный писатель, внушивший последнюю и трагическую страсть м-ль де Леспинас.)

^** (Любовь португальской монахини к...- Под названием "Письма португальской монахини" известны появившиеся в 1669 году письма Марианны Алькафорадо к маркизу де Шамильи.)

Современная любовь, это прекрасное растение, манящее издали, подобно мансенилле, блеском своих прелестных плодов, таящих, однако, в себе сплошь и рядом самый смертельный яд, растет и достигает предельного своего роста под золочеными сводами королевских дворцов. Именно здесь большой досуг, искушенность в тайнах души человеческой, томительное одиночество среди многолюдной пустыни, самолюбие, удовлетворенное или испытывающее страдания от самых неуловимых причин, дают ей возможность проявляться в полном блеске. Грек никогда не знал чувства одиночества; а при отсутствии большого досуга не бывает любви^*.

^* (Любовь обитает в Италии, а не в Северо-Американских Соединенных Штатах или в Лондоне. Положение Абеляра^**, величайшего человека своей эпохи, живущего в доме каноника Фульберта и тайно влюбленного в свою ученицу, обожавшую в нем о славу, было бы в древности невозможно. Plura erant oscula quam sententiae, saepius ad sinum quam ad libros deducebantur manus^***.)

^** (Абеляр.- Преподавал философию племяннице каноника Фульберта Элоизе. Уроки закончились тайным браком, за которым последовала жестокая месть разгневанного каноника.)

^*** (Больше было поцелуев, чем слов; руки чаще влеклись к груди, чем к книгам (лат.).)

Я говорю лишь о тех сторонах человеческого сердца, которые могут сколько-нибудь проступать в скульптурных формах; либо они предвещают дивные мгновения, либо они ничто. Существует, конечно, инстинкт, но инстинкт более восприимчив к живописи.

Глава CXVIII. С античными добродетелями нам нечего делать

Припомним добродетели, в которых некогда нуждался скульптор в рощах Фессалии.

Это были, мне думается, правосудие, благоразумие и доброта - три свойства, доведенные до предела. Человек хотел видеть эти добродетели у своих богов, и ему приятно было бы также обнаружить их у своего друга^*. Но во Франции эти великие достоинства не очень-то распространены. Говорю это не к тому, чтобы прослыть за мизантропа. Уверяю, что если я паду, то лишь в поисках объяснения, почему Гвидо нам приятнее, чем Микеланджело Караваджо. Я буду говорить о себе; я скажу, чтобы раз навсегда в этом извиниться, что всякая мораль мне скучна и что сказки Лафонтена я предпочитаю прекраснейшим проповедям Жан-Жака.

^* (В своем товарище по оружию, а не по увеселениям. Благородная внешность немало зависит от способа носить одежду, а античная скульптура требует наготы.)

После такого признания мне разрешат приступить к развенчанию античных добродетелей и высказать мнение, что в городе, где полиция организована так же хорошо, как в Париже, сила нам ни к чему. Она пользуется сейчас уважением лишь в одном определенном случае, ибо нашим государям уже не приходится, подобно Эдипу,

 ...шуметь о пустяковой чести, 
 Чтоб уступили им дорогу в узком месте*.

Вольтер.

^* (Стихотворная цитата из трагедии Вольтера "Эдип" (действие IV, явление I). Стендаль для своих целей слегка изменил первый стих.)

Сила приходит в упадок даже в Англии. И когда в газетах мы читаем, как превозносят силу благородного лорда N***, нам кажется, что это глупая шутка. Дело в том, что большая сила представляет большое неудобство; человек очень сильный обычно очень глуп. Это атлет; нервы у него почти совершенно лишены чувствительности^*. Охотиться, пить, спать - вот его существование.

^* (Бургаве^**.)

^** (Бургаве (1668-1738) - крупнейший голландский медик и ученый.)

Вы не согласились бы, мне думается, иметь своим другом Милона Кротонского^*. Нравился бы он вам больше с силой характера и с напряженным вниманием, поражающим в "Палладе из Веллетри"? Нет, эта голова на плечах у живого человека внушала бы нам страх.

^* (Милон Кротонский - греческий атлет, образ которого был увековечен античной скульптурой.)

Нет, эти античные добродетели либо принудили бы вашего друга покинуть Францию, либо превратили бы его в отшельника, в очень скучного и совершенно бесполезного в обществе мизантропа; ибо настоящая смехотворность Альцеста состоит в том, то он противится влиянию своего государственного строя. Это человек, желающий преградить путь океану садовой оградой. Филинт должен был бы ответить ему со смехом: "Отправляйтесь-ка за Ламанш".

Глава CXIX. О современном идеале

Если бы надо было снова выработать идеальную красоту, пришлось бы избрать следующие качества:

1. Необычайно живой ум.

2. Много грации в чертах лица.

3. Сверкающий взгляд, но сверкающий не мрачным огнем страстей, а блеском остроумия. Самое живое выражение душевных движений - в глазах, которые недоступны скульптуре. Следовательно, современные глаза должны быть очень большими.

4. Много веселости,

5. Большой запас восприимчивости.

6. Стройный стан и, главное, юношески-живое выражение лица.