Книга седьмая. Жизнь Микеланджело
...Е quel die al par sculpe e colora, Michel piu che mortal Angiol divino*.
* (И тот, кто одинаково хорошо ваяет и пишет красками, никель, скорее Ангел, чем Смертный (итал.).)
Глава CXXXIV. Первые годы
Эти мысли были нужны, чтобы правильно оценить Микеланджело; все теперь станет ясно.
Микеланджело Буонаротти родился в окрестностях Флоренции. Его семья, родовое имя которой было Симони-Каносса, известна была в средние века брачным союзом с знаменитой графиней Матильдой*.
* (Графиня Метильда.- См. примечания к стр. 49.)
Он явился на свет в 1475 г., в понедельник 6 мартa, за четыре часа до восхода солнца.
Рождение действительно примечательное, восклицает его историк, отлично предуказывающее, чем должен был стать со временем этот великий человек! Меркурий в сопровождении Венеры, принятый благосклонно Юпитером,- чего только не сулил в будущем этот миг, выбранный судьбой так удачно.
Потому ли, что отец, пожилой дворянин старого закала, разделял это воззрение, потому ли, что он просто хотел дать сыну образование, подобающее ему по рождению, только он рано отправил его к знаменитому тогда во Флоренции грамматику Франческо да Урбино. Но все минуты, которые ребенок мог украсть у грамматики, он посвящал рисованию. Случай дал ему в товарищи школьника одного с ним возраста, по имени Граначчи, состоявшего в учениках у художника Доменико Гирландайо. Он завидовал счастью Граначчи, который водил его иногда тайком в мастерскую учителя и давал ему на дом рисунки.
Эта помощь воспламенила зарождавшуюся склонность Микеланджело; и в порыве восторга он объявил родным, что решил совсем бросить грамматику.
Отец и дядья сочли это для себя позором и стали делать ему самые резкие внушения; а именно, часто по вечерам, когда он возвращался домой со своими рисунками под мышкой, его жестоко били. Но он уже тогда наделен был тем непреклонным характером, который так часто проявлял впоследствии. Все более озлобляемый этим домашним гонением, он, никогда раньше не учившийся как следует рисованию, решил попробовать писать красками. Все тот же приятель Граначчи снабдил его кистями и гравюрой голландца Мартина. На ней изображены были бесы, которые для того, чтобы св. Антоний впал поскорее в искушение, осыпают его палочными ударами*. Будучи вынужден поместить возле святого чудовищные фигуры демонов, Микеланджело не нарисовал ни одной из них до тех пор, пока не увидал сам в натуре те части, из которых потом их составил. Ежедневно отправлялся он на рыбный рынок и разглядывал там форму и цвет плавников, глаз, зубастых ртов, которые хотел изобразить на своей картине. Он покупал самых уродливых рыб и приносил их к себе в мастерскую. Говорят, Гирландайо немного завидовал такому глубокомыслию и, когда труд был закончен, всех уверял себе в утешение, что картина вышла из его мастерской. Он был прав: старый дворянин был беден и отдал сына к Гирландайо в ученики. Контракт, заключенный на три года, примечателен тем, что вопреки обычаю учитель обязывался выплатить ученику двадцать четыре флорина**.
* (Я видел эту гравюру Мартина Шена в коллекции Корсини, в Риме.)
** (Существует следующая собственноручная запись старика Буонаротти в книге Доменико Гирландайо: "1488. Ricordo questo di primo d'Aprile, come io Lodovico di Lionardo di Bonarrota acconcio Michelagnolo mio figluolo con Domenico e David di Tomrnaso di Currado per anni tre prossimi avvenire con questi patti e modi, che il detto Michelagnolo debba stare con i sopraddetti detto tempo a imparare a dipignere a fare detto essercizio e cid i sopraddetti gli comanderanno, e detti Domenico e David gli debbon dare in questi tre anni fiorini ven-tiquattro di suggello: in primo anno fiorini sei, il secondo anno fiorini otto, il terz fiorini dieci, in tutta la soma di lire 96".
И ниже: "Hanne avuto il sopraddetto Michelagnolo questo di 16 d'Aprile fiorini dua d'oro, ebbi io Lodovico di Lionardo suo padre "da lui contanti lire 12"*** (Вазари, X, 26).)
*** ("Удостоверяю сего первого апреля, что я, Лодовико ди Леонардо ди Буонаротти, отдаю сына моего Микеланджело, Доменико и Давиде ди Томмазо ди Куррадо на ближайшие три года с тем условием и уговором, что означенный Микеланджело обязуется находиться у вышеозначенных означенное время, обучаясь рисованию и упражняясь в означенном ремесле и во всем, что вышеназванные ему поручат, и что означенные Доменико и Давиде обязуются уплатить ему в течение трех лет двадцать четыре полноценных флорина; в первый год шесть флоринов, во второй год восемь флоринов, в третий - десять флоринов, а всего (96) девяносто шесть лир..." "Сего 16 апреля вышеназванным Микеланджело получено два золотых флорина золотом; получено мною, Лодовико ди Леонардо, его отцом, за его счет 12 лир".)
Шестьдесят лет спустя Вазари, будучи в Риме, показал старому Микеланджело один из его рисунков, сделанных в мастерской Гирландайо. На одном наброске пером, который кто-то из товарищей закончил по рисунку учителя, у него хватило дерзости придать телу новое положение. Это воспоминание о днях молодости развеселило великого человека, и он воскликнул, что отлично помнит эту фигуру и что в детстве он знал больше, чем знает теперь в старости.
Глава CXXXV. Он видит античные произведения
Один живописец, тронутый рвением Микеланджело и чинимыми ему препятствиями, дает ему срисовать какую-то голову; тот, сделав копию, возвращает ее живописцу вместо оригинала; этот последний догадывается о подмене только потому, что мальчик смеялся по поводу его ошибки с одним из своих товарищей. Этот случай наделал шуму во Флоренции; все хотели взглянуть на две столь похожие одна на другую картины; они сходны были во всем, потому что Микеланджело немного закоптил свою, чтобы придать ей вид старины. Он часто прибегал к такой хитрости, чтобы завладеть подлинниками. Теперь он уже достиг первой цели, которая стоит перед молодыми художниками на их долгом пути совершенствования в мастерстве: он научился копировать.
Он не был очень прилежен у Гирландайо; осуждаемый своей родовитой семьей, слывя в доме за непокорного шалуна, он блуждал чаще всего по Флоренции, не имея собственной мастерской, ничему как следует не учась, останавливаясь всюду, где только ни увидит художников. Однажды Граначчи привел его в сады Сан-Марко, где расставляли античные статуи,- те самые, которые Лоренцо Великолепный собрал с большим трудом. По-видимому, эти бессмертные творения сразу же поразили Микеланджело. Почувствовав отвращение к холодному и мелочному стилю, он перестал заходить в мастерскую Гирландайо и к другим художникам; целые дни проводил он теперь в садах. Он решил скопировать голову фавна, отличавшуюся веселым выражением лица. Трудность состояла в том, чтобы добыть мрамор. Рабочие, видевшие этого юношу изо дня в день подле себя, подарили ему кусок мрамора и одолжили даже резец. Это был первый резец, к которому он притронулся в своей жизни. В несколько дней голова была окончена; так как нижняя часть лица у античной статуи отсутствовала, он дополнил ее и изобразил своего фавна с широко разинутым ртом, как у человека, который хохочет.
Лоренцо Медичи, прогуливаясь в своих садах, встретил Микеланджело, когда тот шлифовал свой бюст*; его поразила работа, но еще больше молодость художника. "Тебе захотелось сделать этого фавна стариком,- сказал он ему, смеясь,- а между тем ты оставил ему все зубы. Разве ты не знаешь, что в этом возрасте нескольких зубов всегда недосчитываются?" Микеланджело не мог дождаться, когда повелитель уйдет; едва тот удалился, как он старательно убрал у своего фавна один зуб и стал ждать следующего дня. Лоренцо много смеялся над пылкостью молодого человека и, верный себе в стремлении покровительствовать всему, что незаурядно, уходя, сказал ему: "Скажи непременно своему отцу, что я хочу поговорить с ним".
* (Он находится теперь в Флорентийской галерее.)
Глава CXXXVI. Исключительно счастливые условия, в которых протекало воспитание Микеланджело
Больших усилий стоило уговорить старого дворянина: он клялся, что не допустит, чтобы сын его стал каменотесом. Тщетно друзья пытались объяснить ему разницу между каменщиком и скульптором. Однако, явившись к герцогу, он не посмел не отдать ему сына. Лоренцо предложил ему также и для себя подыскать какое-нибудь подходящее место. В тот же день Лоренцо отвел Микеланджело комнату в своем дворце, велел обращаться с ним как со своим сыном и допустил его к своему столу, за которым ежедневно собирались знатнейшие вельможи Италии и самые выдающиеся люди того времени (1489 г.). Микеланджело было тогда пятнадцать или шестнадцать лет; судите сами, как должно было повлиять подобное обращение на душу, высокую от природы.
Медичи часто приглашал к себе юного скульптора, чтобы порадоваться, глядя на его восторг, и показывал ему геммы, медали и всякого рода древности, которые он собирал.
Со своей стороны, Микеланджело каждый день преподносил ему какое-нибудь новое свое произведение. Полициано, в котором вся ученость той эпохи не могла все-таки убить до конца человека выдающегося, был также в числе гостей Лоренцо. Он любил смелый гений Микеланджело, непрестанно понуждал его к работе и всегда умел подсказать ему какой-нибудь новый замысел.
Однажды он ему заметил, что похищение Деяниры и битва кентавров могли бы дать превосходный сюжет для барельефа, и, развивая свою мысль, рассказал ему эту историю со всеми подробностями; на другой день юноша показал ему ее в виде наброска. Этот прямоугольный барельеф, фигуры которого размерами приблизительно в одну пядь*, можно видеть в доме Буонаротти во Флоренции. Не знаю, почему Вазари называет его "Битвой кентавров": это - голые люди, которые дерутся, нанося друг другу удары камнями и палицами, и при этом видна лишь половина одного конского туловища, едва законченная. Мы видим схватку человеческих тел в самых необычайных и трудных позах; но у каждой фигуры есть своя особенная экспрессия. Тут есть очаровательные находки гения: например, тот человек, который стоит к нам спиною и тянет другого за волосы; или другой, изображенный лицом к зрителю, который наносит удар палицей; есть, впрочем и кое-какие неточности. Микеланджело говорил впоследствии, что всякий раз, как снова попадалась ему на глаза эта работа, он испытывал смертельную печаль, сожалея о том, что не всецело отдался одной скульптуре. Он имел при этом в виду те очень значительные перерывы, иногда в десять-двенадцать лет, когда он совершенно переставал работать, печальное следствие его отношений с сильными мира сего. Лоренцо имел обыкновение выдавать скромное содержание всем художникам и крупные награды тем из них, кому удавалось выдвинуться. Микеланджело назначено было месячное жалованье в пять дукатов, которые Лоренцо посоветовал ему отдавать отцу; а ему самому - так как Микеланджело был в ту пору еще ребенком - он подарил прекрасный фиолетовый плащ.
* (Двести двадцать три миллиметра.)
Старик Буонаротти, ободренный вниманием Медичи, явился однажды к нему и сказал: "Я умею только читать и писать; есть свободная должность в таможне, которую можно дать только гражданину; я явился просить ее у вас, так как мне думается, что смогу занимать ее с честью". "Ты всегда останешься бедняком,- сказал ему, смеясь, Медичи, ожидавший от него совсем иной просьбы.- Впрочем, если эта должность вас привлекает, она за вами до тех пор, пока мы подыщем вам что-нибудь получше". Эта должность приносила в год сто скуди.
Микеланджело затратил несколько месяцев на роспись в церкви Дель-Кармине, капеллы Мазаччо. Тут, как и всюду, он превзошел других, за что все платили ему, разумеется, ненавистью. Торриджани, один из его товарищей, нанес ему такой сильный удар по носу, что переломил хрящ, и этот случай усугубил еще более уродство лица Микеланджело, в чем он сходен с Тюренном. Бог покарал завистника: Торриджани уехал в Испанию, где святая инквизиция поджарила его на костре*.
* ("Ora torniamo a Piero Torrigiani che con quel mio disegno in mano disse cosi: "Questo Buonarroti ed io andavamo a imparare da fanciulletti nella chiesa del Carmine dalla cappella di Masaccio; e poi il Buonarroti aveva per usanza di uccellare tutti quelli che disegnavano. Un giorno infra gli altri dandomi noja il detto, mi venne assai piu stizza del solito; e stretto la mano gli detti si gran pugno nel naso ch'io mi sentii fiaccare sotto il pugno quell'osso e tenerume del naso come se fosse stato un cialdone; e cosi segnato da me ne restera infinche vive". Queste parole generarono in me tanto odio, perche vedevo i fatti del divino Michelagnolo, che non tanto che a me venisse voglia di andarmene seco in Inghilterra, ma non potevo patire di vederlo". (Cellini, an. 1518 I, 31-32.)**)
** (Теперь вернемся к Пьеро Торриджани, который с этим моим рисунком в руке сказал: "Этот Буонаротти и я маленькими детьми работали в церкви дель Кармине, в капелле Мазаччо: а Буонаротти имел привычку насмехаться над всеми, кто там рисовал. Однажды, когда он мне надоедал, я рассердился больше, чем когда-либо, и, сжав кулак, я ударил его по носу с такой силой, что почувствовал, как под кулаком у меня треснули кость и хрящ, как будто это было сухое печенье; и так он останется отмеченным мною до конца жизни". Но так как я видел произведения божественного Микеланджело, то слова эти вызывали во не столь сильное негодование, что несмотря на мое желание отправиться с ним в Англию, я не мог его больше видеть. (Итал.))
Между тем Микеланджело принимал участие в благородных развлечениях самого изысканного общества на свете со времени Августа. Друзья Лоренцо по очереди приезжали погостить у него в загородных дворцах, которые он любил строить между очаровательными холмами, давшими основание назвать Флоренцию городом цветов. Роскошные сады Кареджи оглашались философскими спорами, облеченными фантазией в изящные формы, и философия вновь обрела тот чарующий стиль, который некогда придал ей в Афинах Платон. Иногда все общество отправлялось на самые жаркие месяцы в очаровательную долину Ашано, где, как казалось Полициано, природа старалась подражать усилиям искусства, или отправлялись посмотреть, как достраивают прелестную виллу Кайано, которую Лоренцо воздвигал по собственному плану и которая получила от Полициано поэтическое название Амбра. Среди необычайной роскоши и утонченных наслаждений, сосредоточенных в этом доме богатейшего в мире человека, сам он непрестанно был озабочен лишь тем, как бы заставить своих друзей позабыть, что он здесь хозяин.
Унаследовав от своих предков склонность покровительствовать искусствам, он живо чувствовал красоту во всех ее формах и по влечению сердца делал то, что предки его делали по соображениям политики.
Уступая Козимо только в умении торговать, он превосходил его, как и всех вообще Медичи, в качествах, необходимых для государя, и потомство поступило несправедливо по отношению к самому выдающемуся человеку, избрав самое ничтожное из его свойств, когда дало ему прозвище Великолепный.
Восхищение классической древностью могло бы выродиться, как это мы наблюдали в наши дни, в косное и тупое обожание. Но тонкая и пылкая восприимчивость Лоренцо, острые словечки его, вызывавшиеся малейшим проявлением смешного в людях, и обычная в тоне его бесед ирония совершенно устранили этот недостаток глупцов.
Его стихи обнаруживают в нем высокую душу, знавшую, что такое любовь, и любившую бога, как любят любовницу,- сочетание, допускаемое природой лишь в тех душах, которые предназначаются ею для людей гениальных. Он имел обыкновение говорить: "Кто не верит в будущую жизнь, мертв уже в нынешней". В одинаково пламенном стиле он то слагал гимн творцу, то обожествлял предмет своих любовных восторгов.
Превосходя по своим государственным способностям Августа и Людовика XIV, он покровительствовал изящной словесности, как человек, который предназначен был занять в ней одно из первых мест, если бы самим своим рождением не был уж предназначен руководить Италией; и одна из ошибок истории состоит в том, что век, всем обязанный ему, назван по имени его сына.
Но счастливые для Микеланджело и для поэзии дни, промелькнув быстро, близились уж к концу. Едва достигнув сорока четырех лет, Лоренцо сведен был в могилу смертельной болезнью; излишне говорить, что он сумел умереть, как подобает великому человеку. Сын его, впоследствии Лев X, получил кардинальскую шапку. Пышность, с которой Флоренция отпраздновала это событие, искренний восторг граждан, порыв их любви - все это составило заключительную сцену в прекрасной жизни Лоренцо.
Он приказал перенести себя на виллу Кареджи; друзья, плача, сопровождали его туда; он шутил с ними в те минуты, когда страдания давали ему короткую передышку. Он угас, наконец, 9 апреля 1492 г., и вместе с этой утратой мировая цивилизация, казалось, шагнула на сто лет назад.
Вполне понятно, что у этого великодушного государя Микеланджело научился всему, кроме ремесла царедворца. Напротив, весьма вероятно, что, видя обращение с собой как с равным со стороны лучших людей эпохи, он рано утвердился в той римской гордости, которая не склонит головы ни перед какой низостью и которую он обессмертил тем, что сумел придать столь поразительную экспрессию "Пророкам" Сикстинской капеллы.
Глава CXXXVII. Превратности судьбы при монархическом строе
Вместе с Лоренцо Великолепным окончилась единственная светлая полоса в воспитании Микеланджело; ему было восемнадцать лет (1492). На другой же день он печально возвратился к отцу, где горе мешало ему работать. Выпал большой снег - редкость во Флоренции; у Пьетро Медичи явилась фантазия сделать у себя на дворе колоссальную фигуру из снега, и он вспомнил о Микеланджело; он велел позвать его, очень остался доволен статуей и приказал вернуть художнику его комнату и содержание, которое он получал при отце.
Старик Буонаротти, видя, каким успехом продолжает пользоваться его сын у самых сильных людей в городе, начал склоняться к мысли, что скульптура не такое уж низкое занятие, и снабдил сына более приличной одеждой.
Флоренцию возмущала глупость нового правителя, который начал с того, что засадил в подземную темницу врача своего отца. Что касается его сношений с учеными и художниками, то история передает, что Пьетро особенно был доволен, что имеет при себе двух выдающихся людей: Микеланджело, которого он считал великим скульптором, и еще одного скорохода-испанца, на редкость красивого и столь проворного, что как бы быстро Пьетро ни пускал своего коня, скороход все равно его обгонял.
По возвращении во дворец Микеланджело сделал деревянное распятие, почти натуральной величины, для приора Сан-Спирито; монах оказался человеком неглупым и захотел поощрить молодого гения. Он предоставил Микеланджело одну из потайных комнат в монастыре и велел доставлять ему трупы, при помощи которых Микеланджело мог удовлетворить свою страсть к изучению анатомии.
Глава CXXXVIII. Поездка в Венецию, арест в Болонье
Некий Кардьер, музыкант Лоренцо Медичи, прекрасно импровизировавший, аккомпанируя самому себе на лире, и, пока был жив Лоренцо, являвшийся к нему петь каждый вечер, пришел однажды утром смертельно бледный к Микеланджело. Он рассказал, что минувшей ночью ему явился Лоренцо, облаченный в безобразную, изодранную черную мантию, и ужасным голосом велел ему передать Пьетро, что вскоре он будет изгнан из Флоренции. Микеланджело заклинал друга исполнить волю их благодетеля. Бедняга Кардьер поплелся на виллу Кареджи, чтобы исполнить приказание призрака. На полдороге ему встретился Пьетро, возвращавшийся в город со всем своим двором, и Кардьер остановил его, чтобы передать ему свою весть; можно себе представить, как она была принята.
Увидев такую закоснелость Медичи, Микеланджело тотчас уехал в Венецию. В наши дни, когда политические перемены влияют лишь на судьбу правительств, это бегство было бы смешным. Иначе обстояло дело во Флоренции; там уже хорошо было известно изречение, что не возвращаются только мертвые и переходы от монархии к республике или от республики к монархии всегда сопровождались многочисленными убийствами. Итальянский характер, столь гордый от природы, но в те времена еще более мрачный, мстительный страстный, чем теперь, не упускал случая предаться мщению. По водворении же порядка новое правительство отыскивало не виновных, а их сторонников.
В Венеции у Микеланджело скоро вышли все деньги, тем более что он взял с собой двух приятелей, и вот он двинулся в обратный путь через Болонью. В этом городе в то время действовало полицейское распоряжение, согласно которому все иностранцы, вступавшие в город, обязаны были иметь на ногте большого пальца отпечаток из красного сургуча; так как Микеланджело не знал этого правила, он приведен был к судье и присужден к штрафу в пятьдесят ливров, которых уплатить не мог. Один из Альдрованди - этой благородной фамилии, в которой любовь к искусству передается по наследству,- присутствовал на суде; он потребовал освобождения Микеланджело и увел его в свой дворец. Каждый вечер он заставлял его декламировать, на прекрасном его флорентийском наречии, какой-нибудь отрывок из Петрарки, Боккаччо или анте.
Как-то раз, прогуливаясь вдвоем, они вошли в церковь св. Доминика. У алтаря или у гробницы, над которой трудились некогда Джовани Пизано и Николо делл'Урна, недоставало двух небольших мраморных статуй - св. Петрония, в верхней части памятника, и коленопреклоненного ангела с факелом в руке.
Выразив свое восхищение старыми ваятелями, Альдрованди спросил у Микеланджело, чувствует ли он в себе достаточно смелости, чтобы сделать эти две фигуры. "Конечно",- сказал молодой человек; и его друг приказал поручить ему эту работу, которая дала ему тридцать дукатов.
Эти фигуры весьма любопытны; они ясно показывают, что великий художник начал с тщательного воспроизведения природы и сумел передать всю ее грацию и morbidezza*.
* (Томное изящество (итал.).)
Если позже от этой манеры он сильно уклонился, то сделал это вполне преднамеренно, стремясь достичь идеальной красоты. Его. грозный, величественный стиль порожден этим замыслом, его страстью к анатомии и случайно представившейся ему возможностью выполнить на своде Сикстинской капеллы в Риме работу, требовавшую, по понятиям тогдашнего времени о божестве, именно того стиля, к которому влекло его самого.
Глава CXXXIX. Хотел ли он подражать античным произведениям?
Прожив в Болонье год с небольшим, Микеланджело, когда его пригрозил убить один местный скульптор, возвратился во Флоренцию. Медичи уже давно были оттуда изгнаны*, и спокойствие начинало там восстанавливаться.
* (Изгнанные вторично в 1494 г., они возвратились во Флоренцию лишь в 1512 г. (Varchi, lib. I).)
Он сделал небольших размеров "Святого Иоанна", затем "Спящего Амура". Один из Медичи, принадлежавший к республиканской их ветви, купил первую статую и, придя в восторг от второй, заявил Микеланджело: "Если бы ты придал ей такой вид, словно она только что вырыта из-под земли, я отослал бы ее в Рим; ее приняли бы за античную, и ты продал бы ее гораздо выгоднее".
Буонаротти, которому очень пришлось по душе такое испытание его таланта, придал белизне мрамора тусклый оттенок; статуя была отправлена в Рим, и Рафаэль Риарио, кардинал Сан-Джорджо, приняв ее за античную, дал за нее двести дукатов. Некоторое время спустя, когда правда дошла до его высокопреосвященства, он почувствовал себя сильно задетым тем оскорблением, которое нанесено было верности его вкуса. Один из его приближенных спешно был послан во Флоренцию, будто бы для того, чтобы приискать там скульптора для какой-то большой работы. Он осмотрел все мастерские и, наконец, зашел к Микеланджело, которого попросил показать что-нибудь из его работ; молодой художник ответил, что в данный момент у него нет ничего законченного; он взял перо, так как карандашами тогда еще не пользовались, и, продолжая беседовать с дворянином, нарисовал руку,- вероятно, ту, которая теперь в Парижском музее*. Посланный пришел в восторг от великолепия его стиля, весьма похвалил его и спросил, какая была его последняя работа. Микеланджело, забыв об античной статуе, ответил, что он сделал из мрамора "Спящего Амура" лет шести или семи, такой-то величины, в такой-то позе - словом, описал ему статую, которую купил кардинал; после чего дворянин открыл ему цель своей поездки и стал всячески уговаривать его переселиться в Рим, где он сможет проявить и умножить свои редкие дарования. Он сообщил Микеланджело, что хотя его посредник и уплатил ему за статую всего лишь тридцать дукатов, на деле он получил за нее от кардинала двести дукатов и что кардинал заставит плута доплатить ему, что следует. Кардинал, действительно, приказал арестовать продавца, но только для того, чтобы отобрать него деньги и отдать ему статую, впоследствии она была куплена Цезарем Борджа, который подарил ее маркизе Мантуанской. Интересно было бы узнать, в самом ли деле кардинал был знатоком. Я тщетно пытался выяснить это. Для человека с кипучим оригинальным дарованием подражание - вещь немыслимая: Микеланджело должен был выдавать себя на каждом шагу.
* (По крайней мере рука, нарисованная для кардинала, находилась в собрании Мариетта.)
В Болонье он был зеркалом природы. Прежде чем устремиться навстречу великому своему открытию, искусству идеализации, может быть, он пытался подражать античности.
Он сгорал от нетерпения увидеть Рим и отправился туда вслед за дворянином, который поселил его у себя; но в кардинале он нашел только оскорбленное честолюбие. Встретив пренебрежение со стороны того, в ком надеялся найти себе покровителя, он изваял для одного знатного римлянина, по имени Джакомо Галли, "Вакха" Флорентийской галереи. Ему хотелось дать почувствовать, говорит Кондиви, переданный нам античностью образ мирного завоевателя Индии. В его замысел входило придать ему это смеющееся лицо, эти слегка косящие, сладострастные глаза, которые иногда можно видеть у только что охмелевшего человека. На голове у бога - венок из виноградных листьев, в правой руке он держит чашу, на которую нежно поглядывает, а левая покрыта тигровой шкурой.
Микеланджело изобразил шкуру тигра вместо живого зверя, чтобы дать понять, что чрезмерное пристрастие к напитку, изобретенному Вакхом, сводит в могилу. В левой руке у бога виноградная гроздь, которую ест тайком хитрый маленький сатир.
Глава CXL. Он не стремится вызывать к своим образам симпатию, но делает их внушительными
Микеланджело родился, чтобы осуществить в искусстве именно то, что он сам хотел сделать, а не что-либо иное. Он был не такой человек, чтобы довольствоваться сделанным кое-как. Если он ошибался, то виной этому был его вкус, а не его мастерство. Если он в природе брал не те вещи, которые указывал ему античный идеал красоты, насколько он в те времена был известен, так это потому, что он их не чувствовал. Я готов сказать, что у него была душа великого полководца*. Всегда погруженный в мысли, непосредственно относящиеся к искусству, он вел очень замкнутый, отшельнический образ жизни. Он не воспитывал в себе эту чувствительность, потому что не подвергал ее обычным житейским случайностям; ему показалась бы смешной меланхолия, в которой черпал вдохновение. Моцарт.
* (Леди Макбет не сказала бы ему:
I fear thy nature; It is too full o'the milk of human kindness To catch the nearest way.**
"Макбет", сцена V.)
**
(
"Но я боюсь, что нрав твой Чрезмерно полон благостного млека, Чтоб взять кратчайший путь"...
Шекспир "Макбет", действие I, явл. 5.
Перев. М. Лозинского.)
Я основываюсь на его жизнеописании, появившемся в печати у него самого на глазах, в Риме, в 1553 г., за десять лет до его смерти. Кондиви, его ученик, с которым Микеланджело был очень откровенен, смотрит на все глазами учителя, помнит все его наставления и недостаточно умен, чтобы лгать. Небольшая книжка, которую он опубликовал, может поэтому рассматриваться как сотканная почти из одних только мыслей Микеланджело.
Если было что на свете, наименее доступное таланту великого скульптора, так это, конечно, сладострастное выражение античного Вакха. Во всех видах искусства необходимо самому испытать те ощущения, которые хочешь вызвать в других. Без своего особенного религиозного чувства Микеланджело, быть может, создал бы "Аполлона Бельведерского", но ни в коем случае не Madonna alia scodella, и я хорошо понимаю милейшего Льва X, отказавшегося от его услуг.
Это задуманное им выражение Вакха запечатлено в одной несравненной мраморной статуе, находящейся теперь в Париже*. Человек восприимчивый при взгляде на нее не может не быть растроган: это картина Корреджо, только из мрамора. При виде образа, в котором так мало суровости этого древнейшего из завоевателей, вы как будто слышите, на языке небесной гармонии, которой не осквернили еще уста профанов, прекрасную октаву Тассо:
...Amiamo or quando Esser si puote riamato amando,
*(В 1811 г. в Музее античного искусства, в зале Аполлона, направо от входа.)
** (Будем любить сегодня, пока возможно, любя, быть любимым..
Тассо. Освобожденный Иерусалим, песнь XVII.)
воспевающую торжество чувственных радостей над утехами гордости.
Я много раз смотрел на статую Микеланджело; она очень далека от этого сочетания сладострастия, беспечности и божественности, которое излучает из себя античный Вакх. Флорентийская статуя всегда мне казалась идиллией, написанной в стиле Уголино*.
* (Стиль Уголино - стиль 33-й песни "Ада", где рассказывается история Уголино. Уголино в поэме Данте грызет голову своего врага епископа Руджери, мстя ему за свою смерть и смерть своих сыновей.)
Грудь Вакха у Микеланджело очень выпуклая; художник угадывал, что в античном искусстве главное - выражение силы; но лицо - сухое и неприятное: он не мог угадать, каковы должны быть выражения античных добродетелей. Очевидно, достигнув превосходства над всеми современными ему скульпторами, он устремился в поиски идеала, отвергнув рабское подражание, но не зная, с чего начать, чтобы достигнуть великого.
Таким-то образом этот человек, одаренный от природы не меньше, чем любой из тех, чью память хранит история, сбросил путы, которые со времени возрождения цивилизации удерживали художников в стеснительных пределах узкого и мелочного стиля.
Но люди нового времени, воспитанные на рыцарских романах и на религии, которые во всем ищут души, скажут, что по возвращении из Болоньи во Флоренцию ему недоставало увидать "Аполлона" или "Геркулеса Фарнезского". Его вкус развился бы до умения выражать высокие свойства души, вместо того, чтобы ограничиться выражением физической силы и силы характера; ведь наша жадная душа требует от искусства изображения страстей, а вовсе не порождаемых страстями поступков.
Глава CXLI. Трогательное зрелище
После "В