Письмо о современном состоянии музыки в Италии

Венеция, 29 августа 1814 года

Итак, вам еще памятны, мой друг, те письма, которые я вам писал из Вены шесть лет тому назад. Вы хотите получить от меня очерк о современном состоянии музыки в Италии. С той поры взгляды мои сильно изменились. Теперь я и более богат и более счастлив, чем тогда в Вене, а те часы, когда я не бываю в обществе, я целиком посвящаю истории живописи.

Вы знаете, как я обрадовался, когда мне вернули доход, рассчитанный только на строго необходимое. Честолюбие, по-видимому, меня обмануло, ибо, получая это будто бы строго необходимое, я имею постоянную возможность покупать небольшие хорошие картины, которыми крупные коллекционеры пренебрегли или, вернее, которых они не распознали. Несколько дней тому назад, на Riva del schiavoni, у одного капитана корабля, учтивейшего человека на свете, я видел чудесные небольшие эскизы Паоло Веронезе, пронизанные тем прекрасным золотистым колоритом, который так оживляет его большие полотна. Так вот, у меня уже появилась надежда приобрести один - два таких наброска этого великого мастера, шедевры которого наряду со многими другими погребены в вашем огромном музее. Вы считаете себя цивилизованными^*, а поступили по - варварски, отняв их у Италии. Вы, должно быть, и не заметили, господа воры, что, похищая картины, вы не захватили с собой той атмосферы, в которой только и можно ими любоваться. Вы уменьшили количество наслаждения на земле. Какая-нибудь картина, которая выглядит одинокой и словно чужой в одном из углов вашей галереи, являлась здесь предметом гордости и толков целого города. Стоило вам приехать в Милан, как вам уже говорили о "Возложении тернового венца" работы Тициана; в Болонье нанятый вами слуга прежде всего спрашивал вас, хотите ли вы взглянуть на "Святую Цецилию" Рафаэля; слуга сам мог сказать пять - шесть фраз по поводу этого шедевра.

^* (Вы считаете себя цивилизованными...- Речь идет о произведениях искусства, вывезенных из Италии французами, согласно договору 1797 года, в качестве военных трофеев и возвращенных в итальянские музеи после окончательного падения Наполеона в 1815 году.)

Я отлично понимаю, что такие фразы наводят тоску на любителя, желающего судить и чувствовать без посторонней помощи; его подчас выводит из себя частое употребление итальянцами превосходных степеней; но эти превосходные степени показывают общее отношение жителей страны к искусствам. Эти превосходные степени, такие назойливые, на мой взгляд, быть может, пробудят любовь к искусству в душе молодого портной го из Болоньи, который станет со временем Аннибалом Каррачи. Эти превосходные степени чем-то похожи на те знаки уважения, которые оказываются маркизу Веллингтону на улицах Лиссабона: разумеется, мелкий судейский чиновник, кричащий "evviva"^*, не способен судить о воинских талантах и необычайном благоразумии этого редкостного человека,- не беда! Зато эти возгласы служат полководцу наградой за добродетели и создадут, пожалуй, нового Веллингтона из молодого капитана, который состоит у него в адъютантах.

^* (Да здравствует! (итал.))

Самое почитаемое, самое известное лицо в Риме - это Канова. Жители какого-нибудь парижского квартала знают лишь герцога такого-то, особняк которого стоит в конце улицы. Большего и не нужно, чтобы убедить вас в том, что вы напрасно перевозите в Париж "Преображение" и "Аполлона"; вы напрасно перенесли на холст "Снятие с креста" - фреску, написанную Даниэле да Вольтерра,- все эти произведения мертвы: вашим изящным искусствам недостает зрителей.

Пусть у вас будет Итальянская опера, пусть у вас будет Парижский музей,- отлично: вам удастся, пожалуй, приобрести в этих отраслях искусства вкус к некоей золотой посредственности; но великими вы будете всегда только в комедии, в песенках, в книгах остроумно-назидательного толка.

 Excudent alii spirantta mollius aera.

Virg., VI, v. 847^*.

^* (

Выкуют тоньше другие пусть оживленные меди. 

Вергилий, "Энеида", VI, 847.)

У вас, французов, будут Мольеры, Колле^*, Панары, Гамильтоны, Лабрюйеры, Данкуры, "Персидские письма"^**. В этом прелестном жанре вы будете всегда первым народом в мире: совершенствуйте его, отдавайте ему все, чем вы богаты, поощряйте тех, кто пишет в этом стиле; великие же люди рождаются в той стране, которую вы попираете ногами. Дайте приличный оркестр вашему французскому театру; купите для него замечательные декорации из миланского театра Ла Скала, которые покрываются свежей краской раз в два месяца и которые вы получите за отрез холста, равный по размерам полотнам декораций. Умные люди из Неаполя и из Стокгольма встретятся друг с другом на площади Карусель, по пути в ваш театр, чтобы посмотреть там "Тартюфа" или "Свадьбу Фигаро". Мы, поездившие по белому свету, прекрасно знаем, что эти пьесы умеют как следует играть в Париже и нигде больше.

^* (Колле (1709-1783) - французский комедиограф, комедии которого отличались замечательным остроумием; Панар (1694-1765) - остроумный французский водевилист и автор веселых песенок; Гамильтон, Антуан (1646-1720) - натурализовавшийся во Франции ирландец, автор мадригалов, песен, рондо, экспромтов. Из более крупных его произведений европейской известностью пользуются "Мемуары шевалье де Граммона"; Лабрюйер (1645-1696) - французский моралист, автор "Характеров", сборника сатирических характеристик типов современного ему общества. Данкур, Флоран (1661-1725) - французский комедиограф и актер. Особенным успехом пользовалась его комедия "Модный кавалер" (1687).)

^** ("Персидские письма" - известное сочинение Монтескье (1721), острая сатира на французское общество XVIII века, рассматриваемое глазами вымышленного перса.)

Точно так же и картины Лодовико Каррачи словно пропадают для глаза повсюду, кроме Ломбардии. Назовите мне ту из очаровательных женщин, которая бы хоть раз смотрела, не зевая от скуки, на такие картины, как "Призвание св. Матфея"^* и "Погребение св. Девы", краски которых несколько потемнели! Я убежден, что самые скверные копии, вставленные в рамы этих картин, произвели бы на французское высшее общество точно такое же впечатление. А в Риме то же высшее общество две недели подряд будет говорить о том, каким образом эту фреску, написанную Доменикино в монастыре св. Нила, собираются переносить на полотно. В Риме уважают большого художника; в Париже - удачливого генерала, осыпанного милостями государственного советника, маршала Саксонского^** или же г-на Калонна^***. Я не говорю о том, хорошо это или плохо, я просто отмечаю, что это именно так. Большой художник, которому дорога его слава и которому известны слабости нашего сердца, должен жить там, где публика тоньше всего ценит его достоинства и где она, стало быть, строже всего относится к его ошибкам. В Риме г-да Г. Г. Г. Г., известные мне только своими чудесными произведениями, могли бы, впрочем, смело жить на четвертом этаже: уважение всего города, начиная от племянника папы и кончая самым ничтожным аббатом, не покинуло бы их и там; им были бы гораздо более признательны за хорошую картину, чем за острое словцо. Вот та атмосфера, которая необходима для художника: ведь и у художника, как и у всякого другого человека, бывают минуты уныния.

^* (Музей, № 878.)

^** (Маршал Саксонский, Мориц (1696-1750) - один из крупнейших полководцев XVIII века.)

^*** (Калонн (1734-1802) - французский государственный деятель, интриган, пользовавшийся своим министерским постом ради собственного обогащения.)

Одной из самых интересных бесед в городе, куда я приезжаю, бывает для меня разговор с каретником, у которого я нанимаю коляску, чтобы развозить в ней свои рекомендательные письма. Я его расспрашиваю о местных достопримечательностях, о самых важных лицах в округе; он отвечает мне, поминая недобрым словцом сборщиков косвенных налогов; но, отдав эту дань своему общественному положению, он толково разъясняет мне, чем занято сейчас всеобщее внимание.

Когда я вернулся в Париж, у вас еще была ваша очаровательная г-жа Барилли^*: но, свидетель бог, хозяин прекрасных меблированных комнат на улице Серютт не обмолвился о ней ни единым словом; хорошо еще, если ему известны имена мадемуазель Марс^** и Флери. Поезжайте во Флоренцию к Шнейдеру; самый последний поваренок сообщит вам: "Давиде-младший приехал три дня тому назад; он будет петь с сестрами Момбелли; опера произведет фурор; все съезжаются во Флоренцию послушать ее".

^* (Барилли, Мария-Анна (1780-1813) - итальянская певица, с 1805 года подвизавшаяся в Париже вместе со своим мужем, известным певцом Луиджи Барилли (1767-1824).)

^** (Мадмуазель Марс, Анна-Франсуаза-Ипполита (1779-1847) и Флери, Абраам Жозеф (1750-1822) - известные актеры Французской комедии.)

Если вы, мой друг, когда-нибудь посетите Италию, вы будете возмущены тем, что оркестры здесь гораздо хуже оркестра Одеона и что в местных труппах встретишь лишь один - два хороших голоса. Вы подумаете, что я вру, как пассажир, побывавший в дальнем плавании. Здесь никогда не бывает такого сочетания имен, к какому вы привыкли в Париже, когда в одной и той же опере участвовали: из певиц - Барилли, Нери и Феста, а из певцов - Кривелли^*, Такинарди и Порто. Но не приходите в отчаяние в предвкушении вечера: певцы, которых вы считаете посредственными, будут наэлектризованы присутствием впечатлительной и способной на энтузиазм публики; и так как воодушевление будет передаваться от сцены к ложам и от лож к сцене, то вы услышите пение такое слаженное, отличающееся такой теплотой, таким brio, о которых вы даже не мечтаете. Вы будете свидетелем таких минут увлечения, когда и певцы и зрители забывают обо всем решительно, чувствуя лишь красоту финала Чимарозы. В Париже недостаточно выплачивать тридцать тысяч франков Кривелли; надо было бы еще нанять за деньги публику, которая будет способна его слушать и питать к его искусству такую же любовь, какую он к нему испытывает сам. Он блестяще и просто проводит какой-нибудь пассаж - никто не рукоплещет; он позволяет себе какую-нибудь банальную и бьющую на эффект шутку - и каждый слушатель, в восторге от того, что может показать себя знатоком, оглушает своего соседа бешеными аплодисментами; но этим рукоплесканиям недостает подлинной сердечности: в душе этот человек не испытывает никакого удовольствия - доволен только его рассудок. Итальянец открыто восхищается какой-нибудь прекрасной арией, которую слышит в первый раз; француз же аплодирует с известной оглядкой: он боится одобрить нечто посредственное: только на третьем или четвертом представлении, когда будет твердо решено, что эта ария прелестна, он посмеет крикнуть "браво" с ударением на первом слоге, чтобы показать, что он знает итальянский. Взгляните на него в день первого спектакля, когда он, повстречавшись в фойе со своим приятелем, говорит тому: "Божественно!". Уста его утверждают, но глаза вопрошают. Если приятель не ответит на его восклицание какой-нибудь другой превосходной степенью, он уже готов низвергнуть свое божество. Вот почему в Париже восторженное преклонение перед музыкой исключает какие бы то ни было споры: либо это чудесно, либо отвратительно; а по ту сторону Альп, где каждый уверен в том, что чувство его не обманывает, о музыке спорят без конца.

^* (Кривелли, Гаэтано (1774-1866) - один из лучших итальянских теноров, выступавший в Париже с 1811 по 1817 год; Такинарди, Николо (1776-1859)-итальянский тенор, с 1811 по 1814 год певший в Итальянской опере в Париже и удалившийся оттуда после падения Наполеона.)

Все знаменитые певцы, которых я слушал в Одеоне, показались мне бесстрастными: Кривелли уже на тот, каким он был в Неаполе; один только Такинарди бывал в отдельные минуты превосходен в "Distruzzione di Jerusalemm" ("Разрушение Иерусалима")^*. Беда эта из тех, что деньгами не поправишь: причина ее в особых свойствах, французской публики.

^* ("Разрушение Иерусалима" - опера Цингарелли (1810).)

Посмотрите на того же француза, столь робкого, когда он говорит о музыке, столь боязливого, когда может пострадать его самолюбие: посмотрите, как он будет восхищаться каким-нибудь метким словцом или удачным ответом; как умно, как вдохновенно, как тонко и красноречиво он в подробностях разберет вам любую остроту! Если только вы не пустой мечтатель, вы скажете: эта страна должна рождать Мольеров и Реньяров, но не Галуппи и Анфосси.

Молодой итальянский князь обычно дилетант: он сочиняет - хорошо ли, худо ли - кое-какие песенки и без памяти влюблен в актрису; появляясь при дворе своего государя, он бывает застенчив и почтителен., Молодой французский герцог доходит до королевской спальни, рисуясь своим изяществом; видно, что он счастлив, что он вполне уверен в себе; мурлыча что-то невнятное, он опирается на балюстраду, которая отделяет ложе короля от остальной части спальни. Слуга - негр подходит к нему и говорит, что здесь так сидеть не положено, что он оскверняет королевскую балюстраду. "О-о, вы правы, мой друг! Я восхвалю повсюду ваше рвение",- и он, смеясь, делает пируэт.

Должен признаться вам, дорогой Луи, я не изменил того мнения, которого придерживался шесть лет тому назад, говоря вам о первом симфонисте в мире, Инструментальный жанр погубил музыку. Теперь чаще и охотнее играют на скрипке или на рояле, чем поют; отсюда та прискорбная легкость, с какой инструментальная музыка портит вкус любителям музыки вокальной: с этой задачей она успешно справляется вот уже пятьдесят лет.

В Италии теперь один только человек умеет прекрасно развивать голос - это Момбелли, и основное преимущество его прелестных дочерей заключается, конечно, в том, что у них такой учитель.

Этим подлинным умением петь, которое я буду защищать до самой смерти, и обладала на венской сцене певица Мартинес, ученица Метастазио: она владела им в совершенстве и, проведя свою юность - начало восемнадцатого века - в Риме и Неаполе вместе со знаменитой Романини, знала, что именно требуется от человеческого голоса, чтобы он мог пленять все сердца.

Секрет этот прост: голос должен быть красивым и уметь проявить себя.

Вот и все. Для этого нужно, чтобы аккомпанемент не был особенно громким, чтобы скрипки играли pizzicato^* и чтобы вокальная партия состояла, в основном, из отрывков, написанных в медленном темпе. Теперь прекрасные голоса ищут себе спасения в речитативах: именно в них г-жа Каталани и Веллути особенно хороши. Так и пели лет восемьдесят тому назад модные в ту пору кантаты. В наши дни вначале исполняют галопом какой-нибудь полонез; затем следует большая ария, по ходу которой инструменты состязаются в силе с голосом или смолкают на минуту лишь для того, чтобы удлинить тот или иной такт и дать возможность певцу блеснуть нескончаемыми руладами, а все это вглесте называется оперой, занимает вас четверть часа и не вызывает ни единой слезы.

^* (Генуэзец Паганини является, на мой взгляд, первым скрипачом Италии; у него необычайная мягкость звука; обычно он играет концерты, такие же пустячные, как и те, что наводят на вас скуку в Париже, но мягкость игры его всегда спасает. Особенно я люблю слушать, когда он играет вариации на четвертой струне. Генуэзцу этому, впрочем, всего тридцать два года. Быть может, со временем он будет играть что-нибудь получше этих концертов, быть может, здравый смысл подскажет ему, что лучше сыграть какую-нибудь прекрасную мелодию Моцарта.)

Самые лучшие певицы, которых я слышал в Италии (для успокоения моей совести, прошу заметить, что наиболее талантливые могли, на беду свою, ни разу не выступить в моем присутствии),- итак, самые лучшие певицы, которых я слышал за последнее время,- это Эйзер и сестры Момбелли. Первая вышла замуж за одного милого поэта и больше перед публикой не выступает; на вторых возлагаются все надежды итальянской Полигимнии. Представьте себе самое высокое умение, самую большую нежность звука и предельную выразительность; представьте себе бедную г-жу Барилли, голос которой еще прекраснее и отличается такой теплотой, какой лишь можно желать. Сестры Момбелли выступают как будто только в серьезном жанре; в таком случае, г-жа Барилли будет всегда иметь перед ними преимущество: она божественно поет арию "Fanciulla sventurata" в опере "Благородные враги", партию графини Альмавива в "Свадьбе Фигаро", донну Анну в "Дон-Жуане" и т. д. Надо было слышать, как юные Момбелли пели в Милане в опере "Adriano in Siria" ("Адриан в Сирии"), написанной на либретто Метастазио: это было восхитительно и произвело фурор. По счастью для вас, они еще совсем молоды, и вы можете вполне надеяться на то, что со временем услышите младшую из них - ту, которая носит мужское платье.

Любителям пения недоставало только одного - услышать в той же опере превосходного Веллути, единственного, насколько мне известно, своеобразного по красоте дисканта во всей Италии, и Давиде-младшего. У этого последнего чудесный голос, но ему еще далеко до того высокого умения, каким обладают сестры Момбелли. Это певец, который постоянно делает восхитительные фиоритуры, настоящий оперный певец для Парижа; я уверен, что по своей популярности он там сравнился бы с г-ном Гара. Что же касается бедняжек Момбелли, то все наши знатоки спросили бы: "Как? Только и всего?" А в Италии им предстоит самая громкая слава; бога надо молить только об одном: чтобы они не вышли замуж за каких-нибудь богачей, которые бы лишили нас возможности их слушать.

Г-жа Манфредини доставила бы вам необычайное удовольствие в опере Паэра "Камилла": у нее поразительно звучный голос; но в этой опере, которую я слышал в Милане, особенно привел меня в восторг комик Басси - несомненно, первый комик теперешней Италии. Слышали бы вы только, как в той же "Камилле" он говорит своему господину, молодому офицеру, который собирается переночевать в неуютном на вид замке:

 Signor, la vita è corta; 
 Andiam, per carita*.

^* (

 Синьор, жизнь коротка, 
 Идемте, ради бога (итал.).

)

В голосе его чувствуется теплота, он уверенно держится на сцене и влюблен в свою профессию. Кроме того, он глубоко понимает суть комического и пишет сам недурные комедии. Восхищение его игрой появилось у меня, когда я услышал его в опере "Сер Марк-Антонио" в Милане. Не знаю, где он подвизается сейчас. У него, кстати, очень хороший голос; он был бы совершенством, будь у него такой же бас-баритон, как у вашего Порто.

Но что ж делать? В моем представлении мужской голос проигрывает, если певец проявляет излишнюю страстность, а женский голос - если певица слишком свежа и румяна. Вы скажете, что это опять-таки один из моих парадоксов; на это я вам отвечу, как Сезар де Сенневиль^*: "В добрый час!"

^* (На это я вам отвечу, как Сезар де Сенневиль...- Стендаль имеет в виду роман Пикара "Приключения Эжена де Сенневиля и Гильома Денорма, описанные Эженом в 1787 году", пользовавшийся в свое время широкой популярностью. Ироническую фразу "В добрый час" (которую Стендаль часто цитирует) произносит горбун Сезар де Сенневиль, застав своего двоюродного брата Эжена в объятиях гувернантки.)

Ноццари, которого вы слышали в Париже,- это лучший в мире исполнитель партии Паолино в "Тайном браке", которая, на мой взгляд, несколько высока для голосовых данных вашего замечательного Кривелли.

У Пеллегрини чудесный бас-баритон; ему следовало бы взять несколько уроков у Батиста-младшего, Тенара, Потье или, еще лучше, у великолепного Дюгазона^*, если только он еще у вас, этот чудесный комик, которого вы, серьезные и важные люди, не признали.

^* (Дюгазон (Жан Батист Анри Гурго, по сцене Дюгазон (1746-1809) - первоклассный комический актер, учитель Тальма, в эпоху революции якобинец, автор нескольких революционных пьес и адъютант Сантерра. Последний великий исполнитель ролей комического слуги - Сгавареля, Маскариля, Скалена, Жодле.)

Вам лучше, чем мне, известны певицы Грассини, Корреа, Феста, Нери, Сесси, которые побывали в Париже. Вы еще тоскуете по г-же Стринасакки, превосходно исполнявшей партию Каролины в "Тайном браке", которую ваши театральные завсегдатаи довольно справедливо называли г-жой Дюмениль из театра Лувуа^*.

^* (В театре Лувуа в эпоху Империи и Реставрации давались спектакли Итальянской оперы. Дюмениль - известная трагическая актриса XVIII столетия.)

В новом превосходном театре в Брешии я с удовольствием слушал г-жу Каролину Басси: это темпераментная актриса. Тем же качеством богато наделена г-жа Маланотти. Виттория Сести, в свою очередь, обладает красивой наружностью и сильным голосом.

Я ни разу не слышал певицы Кампорези, которую высоко ценят в Риме; сейчас она, должно быть, поет в Париже.

Мне не приходится говорить вам о Такинарди, который бывает так хорош, когда на него находит вдохновение; по его стопам идет и тенор Сибони. Парламаньи и Ранфаньи по-прежнему остаются тем, чем вы их привыкли видеть, то есть прекрасными комиками. Де Греси и Дзамбони отлично играют: де Греси был превосходен в опере "Pretendenti delusi" ("Обманутые претенденты"), имевшей три года назад большой успех в Милане. Это, собственно, наша опера "Претенденты", весьма удачно приспособленная к особенностям итальянской сцены. Моска написал к ней забавную музыку. Трио

 Con rispetto e riverenza*,

^* (С уважением и почтением (итал.).)

сопровождаемое в конце мелодией на флейте, мне необычайно понравилось.

Я не буду вам говорить ни о г-же Каталани, ни о г-же Гафорини. Первой из них я не слышал с тех пор, как она дебютировала в Милане тринадцать лет назад, а вторая, к сожалению, вышла замуж. Она мастерски исполняла комические партии. Ее надо было слышать в таких операх, как "Дама-солдат"^*, "Сер Марк-Антонио", "Кот в сапогах"^**. На радость людям тонкого ума никогда не появится существа более пылкого, более резвого, более жизнерадостного, более остроумного, более вдохновенного. Госпожа Гафорини была для Ломбардии тем, чем г-жа Барилли - для Парижа: ни та, ни другая никем не заменимы. Характерные особенности, присущие той или иной нации, заставляют вас предположить, что Гафорини во многом была прямой противоположностью Барилли,- и вы не ошибаетесь.

^* ("Дама-солдат" - опера Орланди (Генуя, 1808). "Сер Марк-Антонио" - трехактная опера Лемуана, текст Рошон це Шабанна (1789). Пользовалась в начале XIX века значительным успехом. Для итальянской сцены была переделана Моска ("Обманутые претенденты", Милан, 1811).)

^** ("Кот в сапогах" - опера Валентино Фиораванти (Неаполь, 1813).)

Три месяца тому назад в Миланской консерватории мне довелось слышать прекрасный голос. До меня донеслись слова моих соседей: "Не смешно ли, что такому превосходному комику дают прозябать где-то на миланских задворках, а не делают его профессором консерватории, с тем чтобы он оживил эту прекрасную статую?" Имени статуи я не помню.

Люди, приезжающие из Неаполя, больше всего расхваливают комика Казачелли. Я слышал также, как превозносят г-жу Паэр и тенора Марцокки^*"

^* (Здесь имеется значительный пропуск. Автор, не вдаваясь в свои туманные рассуждения о композиторах, весьма достойных, хотя и свернувших в угоду моде на ложный путь, хочет напомнить некоторые фактические данные применительно к каждому из них.

Большие надежды возлагают на Россини, двадцатипятилетнего начинающего композитора. Надо отдать справедливость: его арии в исполнении очаровательных сестер Момбелли отличаются изящностью. Шедевром этого молодого композитора, обладающего привлекательной внешностью, является опера "Итальянка в Алжире". Но он уже как будто несколько повторяется. Я так и не нашел ничего самобытного, ничего увлекательного в опере "Турок в Италии", которая недавно была поставлена в Милане и провалилась.)

Вот мой друг, самое лучшее, что мне известно в Италии. Могу добавить сюда имя г-жи Сандрини, которую я с радостью слушал в Дрездене. О венских театрах я вам ничего говорить не буду: мне пришлось бы о них сказать слишком много; расспросите по этому поводу французских офицеров, побывавших там в 1809 году; бьюсь об заклад, что они помнят еще, как они обливались слезами, слушая "Крестоносца"^* - мелодраму, равную по силе воздействия лучшим романтическим трагедиям,- и как безудержно смеялись, глядя на замечательного танцора Райнальди, который был так хорош в балете "Сбор винограда". В ту пору превосходно исполняли "Дон-Жуана", "Тайный брак", "Милосердие Тита", "Сарджины" Паэра, "Элиску" Керубини, "Лизбет, обезумевшую от любви" и многие другие немецкие оперы, справедливо причислявшиеся к лучшим.

^* (Слушая "Крестоносца"...- "Крестоносцы" - мелодрама Коцебу, музыка Рейхардта (1809).)

Нужно ли мне вам повторять, что в Италии можно встретить немало людей с крупным талантом, пользующихся заслуженной известностью, о которых я умолчал только потому, что их не знаю. Я никогда не был в Сицилии, а из Неаполя уехал давным-давно. А как раз там, на этой благодатной почве, в стране, порожденной огнем, и появляются замечательные голоса. Когда-то мне приходилось наблюдать там обычаи, сильно отличающиеся от наших, особенно своей жизнерадостностью. В этой стране плагиатов не принято изобличать брошюрами; воров ловят с поличным. Стало быть, если композитор, чье произведение исполняется в данный момент, украл у другого арию или просто несколько пассажей, несколько тактов, то стоит лишь зазвучать украденному отрывку, как со всех сторон слышатся возгласы "браво" с упоминанием имени настоящего автора. Если Пиччини обокрал Саккини, ему неумолимо крикнут: "Браво" Саккини!" Если по ходу оперы увидят, что он взял понемногу ото всех, ему будут кричать: "Прекрасно! Браво, Галуппи! Браво, Траэтта! Браво, Гульельми!"

Если бы тот же обычай был в ходу и во Франции, немало опер в театре Федо заслужили бы такого рода "браво". Но не будем говорить о живых!

Теперь уже все знают, что известная ария из оперы "Visitandines" ("Монахини")^* - "Любимец милых дам" - принадлежит Моцарту.

^* ("Монахини" - комическая опера, текст Пикара, музыка Девьенна (театр Фейдо, 1792).)

Дуни услышал бы крики: "Браво, Гассе!" - за то, что пятнадцать первых тактов арии: "Будь проклят этот дом!" - совпадают с пятнадцатью первыми тактами арии^* "Privo del caro bene" ^**.

^* (Из "Странствий Роланда".)

^** (Лишенный дорогого существа (итал.).)

Монсиньи заслужил бы: "Браво, Перголезе!" - за начало своего дуэта "Нас всюду ждет удача", которое полностью совпадает с началом apии "Tu sei troppo scelerato"^*, и еще раз "браво" - за арию "Не знаю я, на что решиться".

^* (Ты слишком преступен (итал.).)

Филидор услышал бы крики: "Браво, Перголезе!" - за свою арию "Меня здесь чествуют, ласкают", аккомпанемент к которой встречается в арии "Ad un povero polacco"^*; "Браво, Кокки!" - за арию "Взгляните, как по воскресеньям выходит он из кабачка", представляющую собой с начала до конца не что иное, как арию "Donne belle che pigliate"^**; "Браво, Галуппи!" - за каватину "Гляди: тоска меня снедает". На долю Гретри тоже пришлось бы несколько подобных возгласов.

^* (К бедному поляку (итал.).)

^** (Красавицы, что берете (итал.).)

Нет ничего проще, как проехаться по Италии, где обычно нот не печатают; побывать в сотне небольших оперных театров, открывающихся там каждый сезон; переписать там все, что услышишь хорошего или совпадающего с теми вкусами, которые, по вашим сведениям, господствуют в Париже; связать эти отрывки воедино кое-какой гармонией - и стать во Франции композитором с именем! Опасности тут нет: ни одна французская партитура не появляется по сию сторону Альп.

Каким бы успехом в театре Федо пользовалась ария Моски "Con rispetto e riverenza" из оперы "Обманутые претенденты" или квартет оттуда же "Da che siam uniti, parliam de'nostri affari"^*! Да и, помимо всего, кто бы их там узнал?

^* (Так как мы соединились, поговорим о наших делах (итал.))

Что же касается прекрасных голосов итальянцев, то очередная глупость наших комнатных философов будет, по-видимому, отравлять нам удовольствие еще в течение нескольких лет. Эти господа поднялись на кафедру и вещают нам о том, что небольшая операция, сделанная кое-кому из мальчиков-хористов, скоро обратит Италию в пустыню: (население быстро начнет вымирать; трава, мол, уже прорастает на улице Толедо; да К тому же где священные права человечества? Боже праведный! У этих господ, должно быть, довольно крепкие голо