Колонна Траяна

В 99 году по р. X. и 867-м от основания Рима сенат посвятил эту колонну Траяну, который в то время вел войну с даками; он умер в Сирии, когда этот памятник был уже закончен. Дион Кассий рассказывает, будто Траян пожелал, чтобы колонна эта была поставлена на его могиле; он хотел, чтобы потомство знало, что из-за недостатка места он принужден был снести часть Квиринальского холма, равную по высоте этой колонне. Две последние строки древней надписи на пьедестале ясно говорят об этом намерении.

Кассиодор сообщает, что прах Траяна, заключенный в золотую урну, был погребен под колонной, носящей его имя. Он был первым римлянином, останки которого были погребены в городе. Эта колонна высотою в 132 фута, начиная от мостовой вплоть до самой верхней части статуи, состоит из 34 глыб белого мрамора, соединенных одна с другой бронзовыми скрепами. Колонна в собственном смысле состоит из 23 мраморных глыб. Диаметр ее нижней части - 11 футов 2 дюйма, у капители - 10 футов.

Пьедестал имеет 14 футов;

цоколь - 3 фута;

колонна вместе с базой и капителью - 90 футов;

пьедестал статуи - 14 футов;

наконец, сама статуя - 11 футов.

Эта колонна на 1¹/₂ фута выше колонны Марка Аврелия, а верхняя часть ее, как мы уже сказали, находится на уровне Квиринальского холма. На нее можно подняться по витой лестнице, высеченной в мраморе; она состоит из 92 ступеней, каждая из которых длиной в 2 фута и 2 дюйма. Эта лестница освещается 43 маленькими отверстиями.

В 1588 году Сикст V поставил на пьедестал, где когда-то находилась статуя Траяна из золоченой бронзы, статую апостола Петра, посредственное произведение Томмазо делла Порта. Всем известно, что эту колонну покрывает идущий спиралью барельеф; он следует тому же направлению, что и внутренняя лестница, и 23 раза обвивает колонну. Отдельные части этого огромного барельефа изображают эпизоды двух походов Траяна против даков. На них можно различить движение войск, сражения, биваки, переправу через реку и т. д. Можно думать, что барельефы были сделаны тут же, на месте; фигуры имеют по большей части 2 фута высоты. Скульптор сделал немного более рельефными те, которые находятся близко от капители. Их размеры также немного больше. Всего насчитывают около 2 500 фигур. Строителем этого памятника, а может быть, и творцом барельефа был Аполлодор из Дамаска, выдающийся художник и любимец Траяна.

Мне кажется, эти барельефы уступают только барельефам Эльгина в Лондоне. Признаюсь, что статуи, вывезенные лордом Эльгином из Афин, по-моему, лучше "Аполлона", "Лаокоона" и т. д. Барельефы колонны Траяна кажутся мне совершенным образцом исторического стиля; здесь нет ничего изысканного, но нет также ничего незаконченного. Связки тела изображены здесь с той же почти грандиозностью, с какой они переданы Фидием; это самый законченный автопортрет, какой оставили нам римляне. Рано или поздно во всех историях Рима будут печатать гравюры этих военных подвигов.

В царствование Наполеона интендант коронных имуществ в Риме удалил землю, скрывавшую колонны великолепной базилики, стоявшей к югу от колонны Траяна. Эта последняя была воздвигнута на очень узкой площадке (76 на 56 футов), и, чтобы получить это пространство, пришлось удалить часть скалы. Крайние сторонники древности утверждают, что эта колонна должна была производить гораздо большее впечатление, когда ее окружали очень высокие здания. Несомненно, что свет, падая сверху, придавал больше рельефности фигурам, а поднявшись на соседнее здание, их можно было рассмотреть на близком расстоянии.

Мы не будем больше говорить здесь о базилике, которая в XIX веке возродилась у подножия колонны Траяна. Сегодня утром мы спустились в широкое пространство, находящееся на десять футов ниже, чем окружающие его улицы; каждый раз все с тем же удовольствием мы ступаем по мраморным плитам базилики Траяна.

Один современный архитектор (кажется, г-н Валадье) по неразумию своему воздвиг стену, которая мешает видеть базилику людям, проходящим по улице с противоположной от колонны стороны. Несмотря на эту нелепость, все же реставрация эта - одна из самых удачных в Риме.

Ученые, печатающие путеводители по Риму, не получили бы разрешения от maestro del sacro palazzo (главного цензора), если бы упомянули о работах, выполненных по приказу Наполеона. Все эти огромные работы, которые обессмертили бы десять лиц, считаются выполненными по приказу Пия VII^*. Некоторые путеводители, например, путеводитель Феа, напечатанный в 1821 году, были так осторожны, что ни словом не обмолвились о базилике, которую мы только что осматривали. Это напоминает ребенка из хорошего дома, говорившего своей матери, что Людовик XVIII был очень воинственным королем. Ребенку стали задавать вопросы и обнаружили, что в учебниках истории, принятых в иезуитских коллежах, о Наполеоне говорится как об искусном полководце, которому Людовик XVIII поручал командовать своими армиями.

^* ("Партия ультрароялистов исказила образ этого славного Пия VII, приписав ему в больших мраморных надписях все работы, выполненные в Риме правительством Наполеона. Это поразило меня сегодня утром в саду Пинчо". (Запись на экземпляре Сержа Андре.))

Полагаю, что Данкур^* верно изобразил нравы своего времени. До революции всякий сапожник, прокурор или врач был в полном смысле человеком своей профессии. Врач или адвокат проникали в свет только на второстепенных ролях, теперь же Париж представляет собой республику, где царствует равенство, где прежде всего нужно быть светским человеком, так как всякий знает, что богатства и славы можно добиться только при помощи светских связей.

^* (Данкур (1661-1725) - французский комедиограф, считавшийся одним из лучших преемников Мольера.)

В Риме стремятся к счастью. Удовлетворяя свои страсти, каждый следует побуждениям своей души, а на душе никак не отражается ремесло, при помощи которого человек зарабатывает средства к существованию. В поступках сапожника нет ничего умственно ограниченного и низменного; если бы завтра случай наградил его большим состоянием, он не оказался бы не на своем месте в высшем обществе. Самое большее, он выделялся бы в нем своей энергией, так как здесь, как и всюду, французское воспитание в высших классах свело энергию на нет. В прошлом году из судебных процессов мы узнали о множестве убийств, совершенных из любви. Все обвиняемые принадлежали к рабочему классу, который в своей бедности не имеет времени думать о мнении соседа и о приличиях. У одного г-на Лафарга, рабочего-краснодеревца, жизнь которого пощадил суд в По, больше души, чем у всех наших поэтов, вместе взятых, и больше ума, чем у большинства этих господ. В Италии народную страсть изобразил Чимароза.

Сегодня утром мы были в Тиволи. Наш славный веттурино, ставший нашим другом (я не называю его имени, чтобы не навлечь на него преследования), встретил в кафе своего приятеля Беринетти, о котором он нам много говорил. Я угостил этого доброго человека стаканом пунша.

В прошлом году Беринетти был в Венеции. В одной из calli, или маленьких, очень темных уличек, он заметил девушку, которая его поразила, тем более что едва лишь он взглянул на нее, как она отвернулась и заплакала. Беринетти на одно мгновение замер от неожиданности, затем сказал себе: "Это Клариче Порция из Терни". За год до этого он привез из Рима в Неаполь эту молодую особу и ее отца, богатого торговца из Терни. Беринетти - привожу его собственные слова, так как он является героем этой истории,- сказал себе: "Очень странно, что Клариче находится в Венеции, и еще более странно, что она залилась слезами, увидев меня; надо будет узнать, в чем дело!" Как только эта мысль пришла в голову славному веттурино, он бросил все дела и стал бродить днем и ночью по улицам поблизости от того места, где он встретил Клариче Порцию.

- А ваши пассажиры? - спросил я его.

- Действительно, я должен был выехать с четырьмя хорошими пассажирами (то есть щедро заплатившими за проезд), но я сказал им, что у меня одна лошадь заболела, и передал их моему приятелю. Я почел бы себя презреннейшим существом, если бы не осуществил своего плана разыскать Клариче. Наконец, на четвертый день, очень уставший, я зашел в лавочку, где продают греческое вино и жареных рыбок, и вдруг вижу там Клариче, красивее, чем когда-либо, но очень бледную и исхудавшую. Я снял шляпу и почтительно подошел к ней. Она хотела уйти, но я стал умолять ее выслушать меня.

- Я должен вам кое-что сказать! - воскликнул я; эту мысль внушил мне мой добрый ангел.- Ваш отец здоров, он кланяется вам и просил меня передать вам четыре цехина.

- Увы, этого не может быть,- сказала она плача. В Венеции люди очень любопытны. Я заметил, что

на нас обратили внимание, а Клариче не хотела, чтобы ее слышали. Я подал ей руку, мы сели в гондолу. Там она залилась слезами; я утешал ее как только мог. Боже мой, как она была бледна!

- Я погибла,- сказала она мне наконец,- я позволила Чекконе похитить себя.

- Помилуй бог! - воскликнул я, так как нужно вам сказать, сударь, что этот Чекконе, неаполитанский веттурино,- величайший негодяй, какого только можно встретить на дороге от Болоньи до Неаполя, человек бессердечный и настоящий злодей.

Словом, сударь, он похитил эту восемнадцатилетнюю девушку, проел все деньги, вырученные от продажи ее драгоценностей, а потом оставил ее в Венеции, где она жила уже полтора месяца на пятнадцать чентезимо в день. Я засмеялся, как будто это все были пустяки.

- Все это вздор, синьорина. Завтра мы с вами едем в Терни.

- Ах! Я никогда не осмелюсь встретиться с моим отцом.

- Обещаю вам, что он не станет вас бранить.

На следующий день мы выехали. Приехав в Терни, я поместил ее в одном домике за четверть мили от города. В дороге она мне все повторяла, что отец никогда не простит ей бегства с Чекконе, с таким негодяем! "Ладно, я скажу, что это я вас похитил". Я рисковал быть убитым, но я хотел привести дело к благополучному концу. Въезжая в Терни, я поручаю себя покровительству доброго святого Франциска Ассизского. Вхожу к отцу. Он не был вооружен, но ради большей безопасности я попросил его пройти со мною в кафе. Там запираюсь с ним в кабинете, и он тотчас начинает плакать.

- У вас есть известия о Клариче?

- Да,- говорю я,- я сообщу их вам, если вы поклянетесь, что не причините никакого зла ни ей, ни похитившему ее человеку.

Проговорив с ним по-хорошему целый час, я увидел, что он успокоился. Тогда я объявил ему, что этот человек я. У бедняги не было никаких злых намерений. Я сказал ему, что хоть я и женат, но все же впал в искушение. Я повел его к дочери. Ах, сударь, какая это была минута! Словом, она полгода провела в одном римском монастыре. Я страшно боялся, чтобы отец не оставил ее там, но нет, это человек хороший, он недавно выдал ее замуж в Снолетто".

Я провел целый час со славным Беринетти, рассказавшим мне множество историй, компрометирующих весьма почтенных лиц; если бы я привел их здесь, в этой книге, они показались бы черным пятном.

Когда мы ехали обратно в Рим, наш веттурино сказал:

- Удивительнее всего то, что отец Клариче так и не отдал Беринетти восемьдесят скудо, которые ему стоила вся эта история. А между тем синьор Порция знает всю правду, так как негодяй Чекконе написал ему, что это он обольстил Клариче, а совсем не Беринетти. Чекконе написал Беринетти, что он умрет не иначе, как от его руки, и Чекконе сдержит слово. Non vorrei esser nei panni di Berinetti. (Не хотел бы я быть в платье Беринетти.)

Чувствую, что эта история не очень заслуживает чести быть напечатанной, но меня восхитило величие души этого бедного веттурино; оно светилось в его глазах, а проявлялось в том, как он передавал десятки всяких подробностей, которые я опустил ради краткости. Ему казалось, что он был только ловок, но совсем не великодушен; ему пришлось пустить в ход весь свой ум, чтобы примирить отца с дочерью и не получить удар ножом в момент признания.

Эта история понравилась нашим спутницам.

Я привел к ним Беринетти. Фредерик сказал нам: "Людовик XIV поручил Мольеру создать идеальный образец для каждого класса своих подданных и преследовать насмешками всех тех, кто не пожелает следовать этому образцу. Кольбер добился того, что финансисты не были включены в эту роспись. Те чудаки, которых безумие заставляет писать, смогли бы противостоять насмешкам, но для них придумали Французскую академию. Так была изгнана из Франции всякая свобода в мелких делах, все неожиданное. Сейчас мы переживаем переходный период, который продлится еще сто лет; а новая система нравственных понятий, которая заменит ныне существующую, прежде всего превзойдет все то, что существует в Англии и где бы то ни было, так как она будет последней по времени и порождением века просвещения и анализа. Новое общество первым делом бросит в огонь все современные книги; даже Монтескье покажется смешным, Вольтер - ребяческим и т. д.; лорд Байрон этому отдаленному потомству покажется темным и возвышенным поэтом, которого толпа будет считать чуть ли не современником Данте".

Вчера вечером г-н фон С, очень милый ученый,; объяснял нашим спутницам, где были брошены младенцы Рем и Ромул. Факт этот недостоверен, однако в него верит этот изумительный народ, которым независимо от его поступков всегда, как и Наполеоном, будут интересоваться восторженные души. С раннего утра жара привела нас в Велабро. Здесь пастух Фаустул нашел основателей Рима. На этом клочке земли поблизости от Тибра, позади Капитолийского холма, был когда-то пруд, питаемый водами реки; Ромул и Рем были вскормлены волчицей в лесу, находившемся на берегах этого пруда. Позднее через пруд переправлялись в ладье, и он получил название: Velabrum, a vehendis ratibus^*.

^* (Подвижной паром (лат.).)

Тарквиний Древний осушил болото и выстроил на этом месте один из прекраснейших кварталов Рима, тот, который существовал в эпоху царей. Когда вы осматриваете развалины, нужно всегда иметь в виду, что история вечного города насчитывает пять эпох. Он был когда-то Римом царей, затем республиканским Римом; он был великолепен при императорах; в средние века и вплоть до правления Александра VI он находился в жалком состоянии, будучи добычей партий, наконец, он стал роскошным, поистине царским Римом при Юлии II и Льве X. Вплоть до времен Гракхов архитектура его была строга и стремилась только к пользе; римляне могли сказать:

Не злато, но мечи, солдаты есть у нас.

Воображение наших спутниц целиком перенеслось в первоначальный Рим; я не хотел нарушать их удовольствия замечанием о том, что благодаря живучести первобытных людей семь римских царей вместе процарствовали двести сорок четыре года, что составляет тридцать четыре года на каждое царствование. Больше всего убивает воображение работа памяти или рассуждения. Вот почему современные проповедники так скучны; они опровергают Вольтера, Фрере^* и т. д.

^* (Фрере (1688-1749) - один из крупнейших французских ученых, оставивший множество трудов по истории, географии и философии. Стендаль, по-видимому, имеет в виду его сочинение "Опыт о хронологии священного писания".)

Мы пошли осматривать красивый храм Весты на берегу Тибра, который после работ, произведенных правительством Наполеона (в 1810 году), находится в таком выгодном положении; теперешнее его имя - храм Геракла Победителя (tempio di Ercole Vincitore). Полукруглый портик, состоящий из 19 колонн коринфского ордера, белого мрамора, с каннелюрами, очарователен. Высота колонн вместе с базой и капителью - 32 фута, диаметр - около трех футов. Эти колонны начинаются с высоты нескольких ступеней, а диаметр круглого портика составляет 156 футов. Диаметр целлы, или святилища,- 26 футов. Какой-нибудь богач должен был бы заменить дрянную черепичную крышу в форме гриба, предохраняющую колонны, антаблементом, вроде антаблемента храма в Тиволи. Остатки храма Весты или Геракла говорят о том, что именно таков был он первоначально; не хватает только одной колонны, антаблемента и крыши. Стена круглой целлы сделана из белого мрамора, и глыбы очень хорошо пригнаны.

Стиль капителей и, может быть, слишком стройные пропорции колонн указывают на то, что храм Весты был перестроен приблизительно во времена Септимия Севера. Его называют также храмом св. Стефана с телегами (Santo Stefano alle carrozze). После реставрации, которая обошлась бы в 300 луидоров, он стал бы таким же красивым, как храм Дианы в Ниме.

Простота материалов, из которых выстроен храм Фортуны, расположенный в нескольких шагах от храма Весты, привлекла наше любопытство. По всей вероятности, это памятник, выстроенный в республиканский период. Вот принимаемая на веру легенда. Храм этот был воздвигнут Сервием Туллием, шестым римским царем, пожелавшим отблагодарить Фортуну, которая сделала его, раба, царем. Форма этого сооружения- прямоугольник; его окружают 18 колонн, из которых 6 стоят свободно, а остальные наполовину уходят в стену. Эти колонны ионического ордера и с каннелюрами имеют 26 футов в высоту и сделаны из туфа и травертина.

Они позорно прикрыты гипсом, так же как и антаблемент, на котором можно различить детские фигуры, канделябры и бычьи головы, фронтоны - правильных пропорций. Храм этот, воздвигнутый на высоком основании, производит очень хорошее впечатление после того, как по приказанию Наполеона его освободили от земли. Этот государь не посмел возвратить ему его первоначальную красоту: он оставил находящуюся в нем церковь и все, что было в нем воздвигнуто, чтобы превратить языческий храм в церковь. Церковь эта была в 872 году посвящена св. Деве и теперь принадлежит армянам-католикам. Мы прошли мимо дома, будто бы принадлежавшего Кола ди Риенцо; надпись сообщает, что он был выстроен Николо, сыном Кресценция, который, как и Кола ди Риенцо, мечтал о свободе в эпоху, недостойную ее.

Мы подошли к руинам Понте-Эмилио. Это был первый каменный мост в Риме. Свод был великим изобретением зарождающейся архитектуры; в течение долгого времени в Греции две соседние колонны соединялись балкой или плоскими глыбами камня. Этруски, народ ученый, в то время уже строили своды.

Мост Эмилия, начатый цензором Марком Фульвием в 557 году от основания Рима, был закончен Сципионом Африканским в 612 году; он был реставрирован Юлием III и обрушился в 1564 году; он был вновь отстроен в 1575 году, а в 1598 году наводнение снесло одну его половину.

По крутой тропинке, пролегающей от этого моста, мы спустились к маленькой лодке, с нее мы осмотрели Cloaca maxima, которою Монтескье так восхищался, и не без основания. Какую страсть испытывали первые римляне к полезному!

Наше увлечение античными памятниками все еще продолжается. Мы осмотрели очаровательные остатки театра Марцелла. Это тот самый племянник Августа, которого обессмертили несколько стихов Вергилия! Tu Marcellus eris^*. Этот великий поэт прочел их в присутствии Октавии, незадолго перед тем потерявшей своего любимого сына. Поступок Вергилия достоин души, оподленной деспотизмом, говорит суровый Альфьери; уж не боялся ли он, что Рим останется без властелина? Альфьери был богат, а Вергилий беден. Пьемонтский дворянин вполне прав, когда он говорит о писателях с impulso artificiale (денежным вдохновением). (Прошу извинить меня за множество мелких отступлений. Только говоря все, что нам приходит в голову, мы достигаем нашей цели: не вызывать скуки у наших спутниц, показывая им развалины, которые для глаз, преданных моде, должны были бы показаться безобразными.)

^* (Ты будешь Марцеллом (лат.).)

Август посвятил богам этот театр через десять лет после смерти Марцелла, который должен был царствовать в Риме. Римляне с наслаждением смотрели, как на их глазах убивали шестьсот хищных зверей. В наше время в таком случае пропели бы кантату, в которой по всем правилам Академии были бы прославлены добродетели государя. Монти по случаю прибытия в Милан Франца, императора австрийского, воспел возвращение Астери. Полагалось думать, что справедливость находилась в изгнании при французах и возвратилась вместе с правительством г-на Меттерниха. Монти был так же беден, как Вергилий.

Только один Жан-Жак Руссо умел быть бедным и обыгрывать в шахматы принца де Конти, хотя он и был вне себя от счастья, когда его посетил принц. После этого отступления, продолжая свои обязанности чичероне, я рассказал, что в день посвящения театра Марцелла курульное кресло Августа вдруг сломалось, и он растянулся во весь рост на земле, что доставило большое удовольствие старым римским якобинцам.

Если вы согласитесь забыть об огромной безобразной крыше театра на улице Вантадур, его фасад может вам дать некоторое представление об остатках театра Марцелла. Здание это представляло собою полукруг, имевший 370 футов в диаметре; оно могло вместить 25 тысяч зрителей. Теперь остались от него только два ряда изящных аркад. Они окружали часть, занимавшуюся зрителями (со стороны Пьяцца Монтанара). Уходящие в стену колонны внутренних аркад - дорического ордера; верхние аркады - ионического.

Эти руины так красивы, так легко охватываются взором, говорят художники, что большая часть архитекторов, когда им приходится помещать ионический ордер над дорическим, заимствуют пропорции у театра Марцелла. По-видимому, был еще третий ордер, находившийся над первыми двумя. Через двадцать лет мы уже будем не такими варварами в архитектуре; может быть, на театре Вантадур надстроят третий ордер, и его мерзкая крыша не будет заметна. Театр Марцелла построен из огромных глыб травертина.

Как все сколько-нибудь крупные сооружения древнего Рима, как гробница Цецилии Метеллы, как арка Janus Quadrifrons^* в Велабро, театр Марцелла служил в средине века крепостью. Ею владели Пьерлео-ни, затем Савелли. Позднее фамилия Массими выстроила на развалинах этого театра дворец, который стоит там до сих пор. Архитектором его был Перуцци. Г-н Орсини, нынешний владелец, недавно его реставрировал. Во двор палаццо ведет длинная и крутая подъездная аллея, проложенная на возвышении, образованном развалинами древнего театра.

^* (Янус четырехликий (лат.).)

Если вы когда-нибудь почувствуете приступ отважного любопытства, вы можете воспользоваться им для осмотра театра Марцелла и палаццо Массими. Каждый римский памятник послужил темой для двух или трех томов in folio. По части истории это единственные сносные произведения, которые можно найти в местных библиотеках.

Большие черные тучи предвещали грозу. Вместо того чтобы ездить по Римской Кампанье, мы вернулись к арке Janus Quadrifrons. Это массивное сооружение имеет действительно четыре фасада, и покоится оно на четырех больших столбах. В древнем Риме было много таких ворот, называвшихся "Янусами" и имевших своим назначением давать защиту от жгучих солнечных лучей, которые здесь часто бывают опасными. Нам известны названия и расположение пяти или шести больших портиков, служивших той же цели. По-моему, самым приятным был тот, что находится у дома иезуитов-послушников в Монте-Кавалло. Зимою собирались вокруг этих убежищ, чтобы погреться на солнце и поговорить о политике. Во многих итальянских городах зимой, в солнечные дни, до сих пор еще жители, закутавшись в свои широкие плащи, собираются у какой-нибудь стены, чтобы поболтать вволю. Мы нашли этот обычай даже в Вероне, городе, расположенном так далеко к северу.

Арка Janus Quadrifrons состоит из четырех глыб белого мрамора; четыре больших столба стоят на цоколе; две наружные части каждого столба украшены каждая шестью нишами - черта очень дурного вкуса. Только в век Септимия Севера (195) архитектура могла дойти до такой степени упадка. Такие убогие украшения были очень модными при Диоклетиане в 284 году. Мода, сводящаяся к вечной изменчивости, стала проникать в искусство, произведения которого живут пятнадцать или двадцать веков. Общественный разум был ослаблен - редкое счастье для безумных или глупых тиранов, царивших в Риме.

Дыры, которые можно заметить в арке Janus Quadrifrons, приписывают терпению солдат-варваров, извлекавших из нее железные скобы, которыми были скреплены мраморные глыбы. Г-н Стерни обратил наше внимание на то, что многие из этих глыб были уже использованы раньше для других сооружений.

Каков бы ни был упадок искусства в эпоху Септимия Севера по части деталей, все же можно считать, что новаторам не хватило смелости, так как общий план этой арки все же доставляет удовольствие взору. Отношение заполненных и свободных пространств правильное, так же как отношение высоты и ширины. Варварские укрепления, венчающие это здание, были построены домом Франджипани, которым этот памятник служил крепостью. Только несколько лет назад это огромное сооружение было освобождено от 12 или 15 футов земли, искажавших весь его вид.

Эта арка была построена на Forum Boarium (Бычий рынок). Стоящую поблизости отсюда арку Септимия Севера с квадратным проходом выстроили торговцы быками и банкиры Forum Boarium, на ней имеются надпись и барельефы довольно посредственной работы, сильно поврежденные временем, edax rerum^*.

^* (Пожирателем вещей (лат.).)

Один из барельефов изображает Септимия Севера и его жену Юлию, приносящих жертвы богам. На другом барельефе - Каракалла, приносящий жертву. Можно заметить еще место, на котором был изображен Гета^*; изображение было уничтожено после его насильственной смерти. Но к чему нам описывать посредственный памятник, воздвигнутый в честь презренных деспотов? Лучше поговорить о подлинно великих людях.

^* (Гета (189-212) -римский император, сын Септимия Севера. Он был убит по приказанию своего брата Каракаллы, делившего с ним императорскую власть и стремившегося к единоличной власти.)

Таинственное существо, которое жило в отдаленнейшие времена и о котором мы имеем очень смутное представление, называя его Геркулесом, воздвигло поблизости отсюда Ara Maxima; это алтарь, который Геркулес соорудил самому себе, убив Кака. Этот разбойник похитил у Геркулеса несколько быков и скрыл их на Авентинском холме, но быки стали мычать, и таким путем кража обнаружилась. Мы с живейшим удовольствием перечитали рассказ об этом событии у Тита Ливия, сидя на том самом месте, где все это происходило. Эти приключения были для римлян тем же, чем для нас являются предания о чудесах средневековых святых, до сих пор еще живущие в наших деревнях. Пример креста Минье показывает нам, как происходили чудеса в VI веке^* **. Но отнюдь не так легко установить происхождение великих и простых деяний, приписываемых Геркулесу, который, словно выполняя возвышенный замысел Дон-Кихота, странствовал по свету, чтобы наказывать притеснителей и помогать слабым и угнетенным. Поблизости от того места, где мы находимся, найдена была большая статуя Геркулеса из золоченой бронзы, которая теперь находится в Капитолии.

^* (Пример креста Минье показывает нам, как происходили чудеса в VI веке. В Минье в 1826 году верующим показалось, будто в небе появился огромный крест. Духовенство воспользовалось этим с целью религиозной пропаганды. Это было время министерства Виллеля и жестокой религиозной реакции.)

^** (Прочтите историю о чуде Минье, рассказанную во многих епископских посланиях от 1827 по 1829 год и в толстом томе in-8°, напечатанном в 1829 году. В Риме нам много говорили о чуде Минье; двое из нас решили поверить в него. Подобные же факты см. в любопытной хронике Григория Турского.)

Неподалеку отсюда, у подножия Палатинского холма, Ромул произвел знаменитую борозду, указывавшую черту нового города; в его плуг запрягли быка и корову, согласно предписанию религии, которая уже в те отдаленные времена имела огромное влияние на итальянское воображение. Зависит ли это от расы или от частых землетрясений и гроз, которые в летнее время действительно могут внушить ужас? Они пугают даже нас, - Конечно, вследствие действия электричества на наши нервы; тогда мы берем в руки толстый железный прут, уменьшающий наше беспокойство.

Центром жреческой власти была та самая Этрурия, где теперь отсутствуют всякие страсти. Жрецы играли там роль, которую хотели бы выполнять теперь иезуиты: они назначали царьков этой области, и те не могли ничего сделать без их согласия. Я не могу не признать первый шаг человеческого ума в этом торжестве духа над грубой силой.

Город Ромула не был разрушен его соседями, как то случилось с сотнями других городов, основанных так же, как был основан Рим,- каким-нибудь смелым разбойником; и суеверный народ, который он собрал в этом месте, поставил бронзового быка там, где Ромул начал свою борозду. Барельефы и статуи для древних народцев, не умевших читать, играли роль надписей. Медный бык дал этому месту или упрочил за ним имя Forum Boarium.

Этот рассказ взволновал наших спутниц; я воспользовался этим и предложил внести некоторую систему в наши прогулки, в которых мы до сих пор руководились мгновенной прихотью. Сегодня наши Дамы почувствовали некую страсть к древностям; мы решили еще до возвращения домой осмотреть десять арок, которые существуют в Риме до сих пор в более или менее цельном виде.

В первые месяцы нашего пребывания здесь нам показалось бы нелепым и скучным совершать прогулки по какому-нибудь плану. Тогда нас еще ничто страстно не интересовало; нас не взволновал бы, как волнует сейчас, образ Геркулеса, переправляющего вброд через Тибр свои стада. Было еще и другое drawback (препятствие): глаз у нас еще не был воспитан; он не умел различать в каком-нибудь портике мелкие особенности, свидетельствующие о веке Августа или о веке Диоклетиана.

Вот список десяти арок, из которых только шесть являются триумфальными:

Janus Quadrifrons и квадратная арка Септимия Севера, которые мы только что осматривали.

Арки Септимия Севера, Тита и Константина, которые мы видели сразу же по приезде, когда гуляли по Форуму. Сегодня нам остается еще осмотреть арки:

Долабеллы и Силана,

Клавдия-Друза,

Галлиена,

Сан-Ладзаро,

де'Пантани,

Португальская арка, поблизости от палаццо Фьяно, в 1660 году была снесена Александром VII. Мы прежде всего поднялись на Целийский холм, на котором увидели арку консулоз Долабеллы и Силана, выстроенную из глыб травертина в 753 году с целью проводки в город agua Iulia и agua Marcia. Септимий Север и Каракалла провели по этой арке agua Claudia.

У древних Капенских ворот мы увидели остатки триумфальной арки Клавдия-Друза. Сенат воздвиг ее на Аппиевой дороге в 745 году от основания Рима; она была украшена трофеями, захваченными у германцев в результате побед, которые доставили Друзу его потомкам имя "Германика". Около 959 года Каакалла провел по этой арке воду с Алгидской горы.

Арка Галлиена, украшенная двумя коринфскими пилястрами и выстроенная из травертина, была воздвигнута в честь этого императора неким Марком Аврелием, имя которого стоит в надписи, сохранившейся о сих пор. Этот памятник не представляет большого интереса.

На улице, ведущей к воротам св. Павла, мы нашли кирпичную арку - бесформенный остаток древних развалин; он не стоит того, чтобы разыскивать его. По имени соседней капеллы его назвали аркой Сан-Ладзаро.

Арка де'Пантани о