Сэру Вильяму Д. в Лондон

"Вы просите меня, дорогой Вильям, рассказать вам о последнем конклаве? Анекдотическая история Грегорио Лети^* и заседания последнего конклава возбудили ваш интерес, и вы хотите узнать обо всех тех интригах, которые предшествовали воцарению Льва XII на престоле св. Петра? Задача, которую вы мне ставите, очень трудна. Римская полиция хорошо организована: ее агентам весьма помогают духовники. В conversazioni^** каждый намекает на некоторые обстоятельства, которые здесь неизвестны только дуракам; но никто не захотел бы взять на себя труд посвятить во все эти тайны иностранца. Поэтому мне пришлось приложить большие старания, чтобы собрать сведения о том, что я вам сейчас расскажу.

^* (Грегорио Лети (1630-1701) - итальянский историк-протестант, автор множества работ по истории римской церкви.)

^** (Салонах (тал.).)

"После падения Наполеона в 1812 году папа Пий VII прислал сюда одного кардинала^* со всеми необходимыми полномочиями. Этот кардинал в своем пылком и слепом рвении отменил все законы и установления, введенные французами, и упразднил все власти, созданные здесь этими еретиками. Меньше чем за час Рим лишился правительства, полиции и всяких средств, чтобы защищаться от преступлений или предотвращать их. Партия фанатиков надеялась, что та же самая страшная чернь, которая когда-то лишила жизни генерала Дюфо, и особенно трастеверинцы, живущие в кварталах, расположенных к юго-западу от Тибра, перебьют двести или триста человек, избранных Наполеоном для управления городом. Чернь, кажется, склонна была учинить такое, и если бы ей этого захотелось, она не встретила бы никаких препятствий. Гуманные люди сумели отвлечь ее внимание, устроив торжественные празднества по случаю восстановления папского престола. Конец этих празднеств должен был быть ознаменован избиением философов, а в число таковых включали чуть ли не всех французов, вплоть до какого-нибудь бедняка-хирурга, получавшего во французском военном госпитале пятнадцать франков в месяц.

^* ("Риваролу. В то время он был только прелатом". (Запись на экземпляре Сержа Андре.))

"По окончании празднеств некоторые добрые граждане нашли еще один способ отвлечь внимание толпы и предупредить предполагавшееся избиение. В продолжение восьми или десяти дней люди, навлекшие на себя ярость черни, все время находились под угрозой. Прибыв в Рим, Пий VII узнал обо всем этом и горько упрекал себя за то, что сделал такой неудачный выбор, послав вышеназванного кардинала. Он с ужасом думал о том, что благодаря этому выбору несколько сот виновных душ могли перейти в вечную жизнь, не получив причастия и тем самым навеки закрыв себе доступ на небо. Тогда же этот превосходный человек передал кардиналу Консальви отправление своей мирской власти. Он оставил за собой только назначение епископов и удовольствие строить памятники архитектуры, которую он страстно любил, как и большинство его соотечественников.

"В Риме есть четыре высокие должности, с которыми отправляющие их лица расстаются лишь для того, чтобы получить кардинальский сан; в числе этих должностей находится пост правителя Рима и tesoriere, то есть министра финансов. Носители трех других должностей почти добились той же привилегии; так, например, декан аудиторов Роты почти всегда получает кардинальскую шляпу. La rota - верховный трибунал церковной области.

"Когда кардинал Консальви взял правление в свои руки, эти посты занимали непреклонные прелаты, упорно защищавшие привилегии, связанные с их должностями в течение целого столетия. Этому умнице нужно было стать хозяином положения, чтобы реорганизовать управление Папской области. Он избавился от своих упрямых подчиненных, сделав их кардиналами. Только они одни осмеливались иногда сопротивляться ему.

"До конца XVIII века кардиналы окружали себя почти таким же блеском, каким были окружены принцы крови при каком-нибудь светском дворе; эти господа считали себя законными советниками папы. Консальви низвел этих высоких сановников до положения простых сенаторов Наполеона. Он был чем-то вроде Ришелье или Помбаля^* церковной области, но с тем отличием, что он никогда не применял насилия. За все время его диктатуры, с 1814 по 1823 год, кардиналы продолжали пользоваться в Риме величайшими почестями. Когда какой-нибудь член священной коллегии проезжает перед кордегардией, солдаты отдают честь оружием, а барабанщик выбивает дробь. Но с начала управления кардинала Консальви кардиналы имели на папское правительство не больше влияния, чем на правительство французского короля.

^* (Помбаль (1699-1782) - португальский государственный деятель, всесильный министр. После покушения на жизнь короля (1758) Помбаль казнил нескольких крупнейших представителей португальской аристократии и навсегда уничтожил ее прежнее политическое значение. Это дало Стендалю основание сравнивать Консальви с Помбалем.)

"Неизменным правилом политики кардинала Консальви было назначать в священную коллегию людей ограниченных способностей и робкого нрава, чтобы невозможно было найти ему заместителя в случае, если бы врагам удалось лишить его милости Пия VII.

"Когда папа умер, то среди должностных лиц в Италии нельзя было найти людей более бездарных, чем большинство переживших его кардиналов. Исключение составляли только кардинал Спина, архиепископ Генуэзский, кардинал Феш, дядя Наполеона, и некоторые другие, из которых почти все были весьма преклонного возраста; кардиналу Спине было семьдесят два года.

"Я должен был сообщить вам эти предварительные сведения, чтобы вы могли понять мое повествование: без этого вы каждую минуту останавливали бы меня, прося разъяснения, на которое мне пришлось бы тратить много времени и слов. Теперь я подхожу вплотную к истории конклава 1823 года.

"Пий VII умер 20 августа 1823 года. За четыре или пять недель до своей смерти он впал в детство. Кардинал Консальви, власть которого, по обычаю римской курии, должна была бы прекратиться, если бы состояние папы стало известно, имел невероятную дерзость не впускать кардиналов-сановников в спальню папы.

"Он решил назначить нового папу и самому остаться министром. Надежда эта, хотя она могла бы показаться совершенно сумасбродной, едва не осуществилась,- настолько священная коллегия привыкла подчиняться ему. К тому же продление его власти было бы полезно для христианского мира благодаря его властному, но сдержанному и осторожному характеру.

"Через двенадцать дней после смерти папы кардиналы, согласно древнему обычаю, вступили в конклав; на следующий день, 3 сентября, он был заперт. Я избавлю вас от описания церемониала, о котором вы можете прочесть в любой газете того времени; единственной моей задачей будет сообщить вам то, о чем не посмели рассказать авторы этих статей. Палаццо Монте-Кавалло во время заседаний конклава должен быть постоянно заперт, и никто не имеет права ни выходить из него, ни входить туда. Князь Киджи со своей стражей охранял достойное собрание и не дозволял никаких сношений с внешним миром: это - наследственное право его фамилии, но право, дорого стоящее.

"Конклав заседал в Монте-Кавалло, а не в Ватикане из-за лихорадок, вызываемых малярией и очень частых в это время года в кварталах, прилегающих ко дворцу. Посол Ф.^*, совесть которого была очень робка, ни за что на свете не хотел согрешить, поддерживая сношения с членами священной коллегии, но представитель России, еретик, старик очень хитрый и гораздо менее щепетильный, получал сведения из коллегии по два раза в день: обычным способом сношений были записки, вкладываемые в апельсины или в жареных цыплят. Стражники князя Киджи очень тщательно обыскивали входивших и выходивших слуг, но князь боялся поссориться с их преосвященствами, осматривая птиц и фрукты, предназначавшиеся для их стола. Австрийский посол, как и представитель России, поддерживал с конклавом ежедневную связь.

^* ("Франции". (Запись на экземпляре Сержа Андре.))

"Кардиналы дважды, утром и вечером, производили выборы. Но ни один из кардиналов не мог получить большинства голосов, и каждый раз избирательные листки сжигались в камине, труба которого была видна с площади Монте-Кавалло. На этой площади в течение целого дня толпился народ: когда римляне замечали по вечерам небольшой дымок, вылетавший из трубы, на которую были устремлены все взоры, они расходились, говоря: "Значит, у нас все еще нет папы!" Церковное правительство - это чистейший деспотизм, и для римского народа имеет очень большое значение, кто будет избран папой. Среди высших классов нет человека, который не имел бы личных отношений с некоторыми членами священной коллегии, а кардинал, делающийся папой, как полагается, заботится о благоденствии своей семьи и друзей.

"В эту пору особенное внимание римлян, людей одновременно остроумных, суеверных и жестоких, привлекало одно обстоятельство: смерть Пия VII ясно и с удивительной точностью была предсказана в "Casamia", альманахе, пользовавшемся большой популярностью и издававшемся не в Льеже, как альманах Матье Лансберга^*, а в Фаэнце.

^* (Матье Лансберг - льежскяй каноник начала XVII века. О нем не сохранилось никаких достоверных сведений. Приписываемый ему "Льежский альманах" впервые появился в 1635 году; он содержал астрологические предсказания погоды и событий и врачебные рецепты. "Льежский альманах" перепечатывался ежегодно, с новыми пророчествами и рецептами, в частности и во Франции, еще в 1820-х годах.)

"Ни один папа после св. Петра не занимал престола полных двадцать пять лет; отсюда пословица: "Non videbis annos Petri" ^*. Если бы милейший Пий VII дожил до 14 марта 1825 года, он правил бы Папской областью столько же, сколько правил апостол Петр, и все были уверены, что в таком случае Рим немедленно развалился бы. Подобные мысли у вас, в Лондоне, вызывают смех, но здесь они владеют умами всех. Римские князья обычно воспитываются лакеями или бедными священниками, которые нелепейшие суеверия считают основой религии. Здесь все верят в предсказания больше, чем в евангелие. Кстати сказать, евангелие, на мой взгляд, не пользуется в Риме особым доверием. Можно думать, что его нарочно отодвигают на второй план; напрасно вы стали бы искать в Риме чего-нибудь вроде Библейского общества, как в Лондоне, в Париже, в Берлине и т. д.; о нем здесь думают с ужасом.

^* ("Ты не доживешь до возраста Петра" (лат.).)

"3 сентября, когда перед священной коллегией раскрылись двери Монте-Кавалло, ее воодушевляло одно общее чувство. Это была ненависть к Консальви, который в течение девяти лет деспотически управлял кардиналами. За время своего правления он весьма ослабил значение римского пурпура, и хотя три четверти кардиналов обязаны были ему своим назначением, они не могли простить ему того ущерба, который он нанес их достоинству. Вдобавок ко всему Консальви, несмотря на свою природную вежливость и умение себя держать, не умел скрывать того презрения, которое ему внушала бездарность многих кардиналов.

"Поскольку Рим и звание кардинала всецело зависят от религии", а "религия особенно должна опасаться Франции" (слова, вошедшие в пословицу среди их преосвященств), кардиналы пришли в конклав с решением избрать на папский престол человека мужественного и твердого, способного защищать интересы церкви. Даже в самом Риме нетрудно было заметить успех новых идей; еще заметнее он был в Равенне, в Болонье и в прекрасном краю, расположенном по ту сторону Апеннин. В Риме толпа верит в святых и в деву Марию и очень мало думает о боге.

"Поскольку кардиналы решили избрать человека с твердым характером, можно было думать, что их выбор падет на г-на Кавалькини, бывшего губернатора Рима. Об этом кардинале говорят в народе еще до сих пор, вспоминая, как энергично он карал за некоторые убийства, которые во время его правления были совершены на улице среди бела дня. Кавалькини стал бы папой, если бы, на его беду, в последний момент не прибыли французские газеты с умеренной прокламацией, изданной его королевским высочеством герцогом Ангулемским^* после его первых успехов в Испании.

^* (...прокламацией, изданной... герцогом Ангулемским...- имеется в виду ордонанс, данный герцогом Ангулемским, главнокомандующим французской армией, действовавшей В Испании, 8 августа 1823 года. После установления абсолютной монархии в Испании началось жестокое преследование либералов-конституционалистов. Желая воспрепятствовать репрессиям, герцог Ангулемский издал ордонанс, в котором он лишал испанские власти права арестовывать кого бы то ни было без разрешения французского военного командования. Ордонанс был встречен с восторгом во французской армии, но вызвал неудовольствие ультрароялистов. Герцог Ангулемский был сыном графа д'Артуа, будущего короля Карла X, и, следовательно, приходился племянником королю Людовику XVIII.)

"Прокламация герцога совершенно изменила решение этих слабоумных старцев: решив, что андухарский миротворец действовал лишь по указке министров своего дяди, они заключили из этого, что французское правительство придерживается умеренной политики и что ради большего сближения с Тюильрийским кабинетом нужно избрать более податливого папу. Поэтому бедный Кавалькини, которого можно было упрекнуть только в том, что он установил хорошую полицию и повесил нескольких убийц, не смог собрать большинства голосов.

"Казалось, что теперь выбор падет на кардинала, об имени которого я здесь умолчу; но один из его коллег и, как говорят, его близкий друг напомнил их преосвященствам, что во время правления Пия VII этот человек, в то время, простой "монсиньор", совершил клятвопреступление в знаменитом процессе Лепри. Процесс этот в свое время наделал большого шуму. Вот что я о нем слышал. Один очень богатый человек, по имени Лепри, вел тяжбу, от которой зависело все его состояние; он получил духовный сан, и Пий VII обещал ему кардинальскую шляпу. В благодарность за почет, которым его удостоили, он подарил все свое состояние, в том числе и то, о чем шла тяжба, герцогу Браски, племяннику папы. Суд оказался настолько честен и независим, что решил дело не в пользу папского племянника.

"Пий VII в гневе кассировал постановление суда и, как говорят, присвоил большую часть имущества Лепри. Роль, которую играл в этом деле вышеупомянутый кардинал, и коварная память одного из его друзей погубили все его шансы.

"Сомнения иного рода, и не столь серьезные, помешали избрать кардинала N., который, казалось, мог бы собрать большинство голосов. На пятнадцатый день конклава, 17 сентября 1823 года, тридцать три голоса могли бы составить необходимое большинство, а этот кардинал был уверен в двадцати восьми; но стало известно, что он выпил чашку шоколада в постный день, и эта несчастная чашка стоила ему тиары: так, по крайней мере, говорили в Риме по окончании конклава.

"Тогда вспомнили о кардинале делла Сомалья, старике высокого происхождения, славившемся когда-то своими легкими нравами, но позже остепенившемся и уже тридцать лет как жившем в строгом благочестии. Кардиналы, приняв во внимание его преклонный возраст (ему было тогда восемьдесят лет), решили, что самое важное - узнать, кого он сделает своим segretario di stato, или первым министром. Стали его выспрашивать об этом, и он назвал кардинала Альбани. "Кардинал Альбани! - воскликнули в ужасе их преосвященства.- Этот человек стоит, по меньшей мере, двух Консальви, а сколько мы уже вытерпели от одного!"

"Кардинал Альбани, брат которого вступил в нелепый брак, имеет двенадцать тысяч фунтов стерлингов дохода (триста тысяч франков). Хотя кардиналом он был уже давно, однако пострижение принял незадолго перед конклавом 1823 года. Альбани все время получал отсрочки на три года, но мирянин не может быть членом конклава. В Риме его обвиняли - и, конечно, неосновательно - в том, что это он в 1814 году придумал избиение, чтобы уничтожить племя философов, выросшее во время французского управления. Враги его утверждали, что с распущенными нравами он сочетал пылкую и жестокую нетерпимость - сочетание, очень распространенное у римских прелатов XVI века, но, к счастью, в наше время довольно редкое. Говорят, что часть своих огромных доходов он употреблял на удовлетворение своего сластолюбия. Его обвиняли в гораздо худшем: говорили, что он был одним из вдохновителей покушения на жизнь Басвиля и генерала Дюфо.

"Партия zelanti^*, или святых, обуреваемая ненавистью к Консальви, почти с самого начала взяла выборы в свои руки. После того как кардинал делла Сомалья испортил себе дело своим неосторожным признанием, zelanti стали подумывать о кардинале Североли. Североли казался им святым, так как, получив богатое епископство Витербское, он запретил слугам подавать на свой стол больше трех блюд.

^* (Ревностных (итал.).)

"Этот кардинал, очень мягкий и сдержанный по натуре, держался совершенно средневековых взглядов и искренне был убежден, что раскрыть книгу - значит рисковать спасением своей души. Он поссорился с императором Францем II в 1809 году, когда в качестве папского нунция жил в Вене. Наполеон имел безумие просить руки одной австрийской эрцгерцогини, и Франц был очень рад этому средству предупредить третий визит французов в Вену. Но Североли, неспособный применяться к этой мирской политике, со всей смелостью апостола, или, как сказал бы г-н де Ламене, французский священник, пользующийся большим уважением в Риме, со всем мужеством священнослужителя, поставил императору на вид, что он не может выдать свою дочь замуж за человека, жена которого еще жива, что это значило бы узаконить адюльтер, и т. д. Этот твердый поступок привлек к нему внимание пятнадцати старейших кардиналов. Большая часть из них была изгнана Наполеоном из Парижа за то, что они не хотели присутствовать на его бракосочетании.

"Чтобы понять крупное событие, составляющее важнейший эпизод этого конклава, нужно знать, что запретить избрание в папы какого-нибудь кардинала могут четыре державы; эти державы: Австрия, Франция, Испания и Португалия. Но этой прерогативой можно пользоваться только один раз в продолжение конклава. Однажды Североли получил двадцать шесть голосов, тогда как нужно было тридцать пять. Из числа нехватавших девяти ему удалось собрать еще восемь; значит, ему недоставало еще одного голоса, чтобы восторжествовать над своими противниками.

"Протестов Франции, Испании и Португалии не очень опасались. Испанский король, пленник кортесов, должен был беспокоиться о делах, для него гораздо более важных, чем конклав. Рассчитывали, что протест Португалии не поспеет вовремя, а кардиналы де Ла-Фар и де Клермон-Тоннер, представители Франции, не вызывали больших опасений. Итальянские кардиналы убедили этих господ в том, что именно они руководят конклавом, между тем как в действительности они ничего не знали из того, что там происходило. Французские кардиналы говорили, что не пристало людям прекословить внушениям святого духа и что французский двор воспользуется своим veto только в случае избрания эрцгерцога Рудольфа или кардинала Феша^*.

^* (Кардинал Феш был дядей Наполеона и потому был неприемлем для Бурбонов.)

"Кардиналам, стоявшим во главе партии Североли, нужно было узнать отношение Австрии к их кандидату. Это единственный эпизод в истории последнего конклава, который остался для меня не совсем ясным. Однажды вечером семь или восемь сторонников Североли собрались вместе и послали шпиона проследить за кардиналом Альбани, которому была известна тайна Австрии, то есть было поручено заявить ее veto. Вдруг им сообщают, что этот кардинал направляется к коридору, в который открывается дверь кельи, где они находятся; они начинают прислушиваться и слышат, как Альбани на цыпочках идет по коридору. Тогда кардинал Палотта, голос которого соответствует его высокому росту, восклицает тоном человека, раздраженного возражениями: "В конце концов, желают этого ваши преосвященства или нет, нам безразлично; мы уверены в тридцати четырех голосах, и завтра Североли будет папой!" Сказав это, Палотта быстро выходит из кельи и сталкивается лицом к лицу с кардиналом Альбани. Этот последний был бледен как смерть. Палотта прикинулся чрезвычайно смущенным.

"Вечером кардинал Альбани послал к австрийскому послу доверенного агента. Этот человек обманул бдительность князя Киджи и его стражи; на следующее утро, в тот момент, когда собирались подсчитывать голоса, кардинал Альбани с взволнованным видом человека, чувствующего, что успех его честолюбивых планов зависит от того, что он сейчас предпримет, объявляет конклаву, готовящемуся избрать папой Североли, что австрийской двор протестует против избрания епископа Витербского.

"Все взоры обратились на Североли; он вынес этот неожиданный удар с мужеством и покорностью. Вспомнив о своем звании священнослужителя и обязанностях, которые оно налагает, он поднялся со своего места, подошел к кардиналу Альбани, сердечно обнял его и сказал: "Как я благодарен вашему преосвященству, счастливое посредничество коего освобождает меня от бремени, чуть не обрушившегося на мои слабые плечи!"

"Вернувшись на свое место, Североли потребовал, чтобы секретарь занес в протокол протест; его коллеги хотели избавить его от этого унижения, но он настойчиво потребовал этого. Так как правом veto каждая держава может пользоваться только один раз, то просьба его показалась вполне основательной, и даже противники его отдали должное величию его души. Veto Австрии, занесенное в протокол, не позволяло ей воспользоваться своим правом во второй раз, в случае, если бы вторично было избрано лицо, неугодное Австрии и принадлежавшее к партии епископа Витербского.

"Однако Североли не мог долго выдержать эту героическую роль; когда veto было официально закреплено, он почувствовал всю горечь своей неудачи. Он даже принужден был покинуть залу заседаний конклава, удалиться в свою келью и лечь в постель. С этой минуты и до самой смерти, случившейся через несколько месяцев после этого, он все время хворал.

"После того как он оставил залу заседаний, стали подсчитывать голоса; это было бесполезной формальностью, однако в данном случае она давала некоторую передышку священной коллегии и позволяла ей собраться с мыслями, чтобы решить, как действовать дальше. Несколько очень пожилых, искренне верующих кардиналов, убежденных в том, что, подавая голос за епископа Витербского, они поступали согласно внушению святого духа, решили посоветоваться с Североли, прежде чем приступить снова к выборам. На следующее утро кардиналы эти зашли к нему и сказали: "Мы целиком передаем себя в распоряжение вашего преосвященства и умоляем сказать нам, кого мы должны возвести на престол святого Петра". Кардинал Североли отвечал: "Я бы избрал кардинала делла Дженга или кардинала де Трегорио".

"В пользу кардинала делла Дженга говорила его ненависть к кардиналу Консальви. Кардинал Кварантотти, дядя этого министра, постоянно преследовал монсиньора делла Дженга. В молодости этот кардинал славился своей красотой, и поговаривали о том, что он не всегда умел бороться с искушениями, в которые его вводило это счастливое качество.

"Его враги говорили даже, будто бы несколько детей г-жи П. в Риме и одной очень важной дамы в Мюнхене... Слухи эти ходили по всему Риму, который является в одно и то же время большой столицей и маленьким городком. Однако если даже кардинал действительно совершил эти грехи в своей молодости, то позже он искупил их многолетним глубоким благочестием. Немало голосов доставило ему то, что он уже семнадцать раз, готовясь к смерти, причащался святых тайн и ежегодно бывал при смерти из-за кровотечений.

"Соперник его, кардинал де Трегорио, с 1814 года беспрестанно повторял французскому послу: "Я Бурбон, и для его христианнейшего величества пристойнее сего было бы, чтобы престол святого Петра занимал кто-нибудь из его фамилии". Кардинал говорил правую он был незаконным сыном Карла III^*, а следовательно, братом двух последних королей Неаполя и Испании. У него весьма благородная внешность, и хотя нос у него гигантских размеров^**, лицо - открытое и приятное. Обращаясь к австрийскому послу, кардинал де Трегорио говорил: "Рано или поздно вы захотите, чтобы был избран эрцгерцог Рудольф, и тогда другие державы попытаются помешать этому, так как он принц крови. Самое лучшее, что вы можете сделать,- это содействовать моему избранию: я королевского происхождения и почти принц; я уготовлю путь вашему эрцгерцогу".

^* (Карл III (1716-1788) - король испанский (Карл V - король сицилийский, Карл VII - король неаполитанский).)

^** (...и хотя нос у него гигантских размеров...- длинный нос - наследственная особенность фамилии Бурбонов, которою отличались все ее представители, как испанские, так и итальянские и французские Бурбоны.)

"Оставив Североли, кардиналы направились в Capella Paulina для голосования. Счетчики, подсчитывая голоса, насчитали тридцать четыре голоса в пользу кардинала делла Дженга; прекратив подсчет, они приблизились к новому папе и распростерлись у его ног.

"Кардинал делла Дженга так же хорошо скрыл свою радость, как Североли скрыл вначале свое огорчение. Приподняв свою длинную пурпуровую мантию и показывая кардиналам свои распухшие ноги, он воскликнул: "Неужели вы хотите, чтобы я согласился принять бремя, которое вы на меня возлагаете? Оно слишком тяжело для меня. Что станет с церковью среди всех окружающих ее трудностей, если она окажется на попечении папы, удрученного, как вы видите, тяжкими недугами?"

"Кардиналы отвечали ему достойным образом и тотчас же приступили к первым церемониям, сопровождающим избрание папы. Поклонение, которое ему воздают, ничем не отличается от поклонения самому богу, но католики оправдывают это тем, что почести эти, по их словам, воздаются наместнику Иисуса Христа.

"В продолжение конклава 1823 года, длившегося двадцать три дня, с 5 по 28 сентября, Рим находился в сильнейшем волнении. Ожидавшееся избрание должно было решить, какая партия победит: либеральная ли, поддерживаемая Консальви, или крайняя правая, руководимая кардиналом Паккой. У Консальви не было достаточно глубокого ума и твердого характера, чтобы даровать римскому народу либеральные учреждения и сделать невозможной революцию, угрожающую Риму и всем итальянским тронам. Он не осмелился сделать из священной коллегии просвещенное учреждение, способное руководить делами церкви в направлении, соответствующем духу XIX века. Консальви был лишь человеком с благоразумными и умеренными взглядами, с твердой волей и замечательной ловкостью. Его относительный либерализм был, однако, достаточно велик для того, чтобы поразить римлян, отставших на двести лет от Англии и Франции; но в Болонье, в Форли и других городах Романьи, где просвещения было больше, его правление оценивалось не так благосклонно. Теперь же о нем жалеют.

"Пока продолжался конклав, внимание римского народа привлекли странные события: жители Рима одно время думали, что их покорили австрийцы. Ничто не может с большей убедительностью показать непопулярность церковной власти, чем то удовлетворение, с каким была принята эта весть, даже несмотря на всем известную скупость Австрии, преследования карбонариев и нелюбовь итальянцев ко всякому иностранному владычеству. Вот что дало повод для этого странного слуха.

"Один австрийский капитан, отправлявшийся в оккупирующую Неаполь армию, 15 сентября с пятьюстами рекрутов вступил в Витербо. Этот капитан, восхищенный дешевизной вина, так много в этот день выпил, что охмелел, и солдаты его поступили так же. Будучи пьяным, он узнал, что папа умер и папский престол освободился. Эта мысль стала бродить у него в голове, и когда стража у витербских ворот окликнула его: "Кто идет?",- он ответил, что идет, чтобы занять Папскую область от имени его величества

Франца II, императора римского. Папские солдаты не оказали ему никакого сопротивления, и капитан направился со своими солдатами на Витербский плацдарм. Он получил наряды на квартиры согласно обычному порядку. У своих хозяев солдаты напились еще сильнее и позабыли о совершенном ими завоевании, но губернатор Витербо отправил в Рим курьера, чтобы сообщить туда эту новость. Менее чем за час она распространилась по всему городу, и местные жители решили, что Рим еще раз станет столицей империи. На следующий день в четыре часа пополудни, когда австрийский капитан со своим небольшим отрядом вступил через Порта-дель-Пополо в Рим, его встретила огромная толпа, собравшаяся, несмотря на уверения австрийского посла Даже кое-кто из членов конклава поверил этому известию, и все были твердо убеждены в том, что если бы австрийское посольство догадалось воспользоваться моментом, эрцгерцог Рудольф был бы избран в этот день; во всяком случае оно могло бы добиться избрания какого-нибудь кардинала-немца или ломбардца. Новый папа тотчас же назначил бы три десятка преданных Австрии кардиналов, и избрание эрцгерцога было бы обеспечено на ближайшем же конклаве. Самое забавное в этой победе было бы то, что причиной ее оказались бы речи пьяного незначительного офицера и нескольких солдат. Капитан этот, который мог бы возвести на престол папу, если бы посол его государя оказал ему поддержку, был арестован.

"Я уже говорил вам, что французские кардиналы, считавшие себя вожаками конклава и громко хваставшиеся этим, на самом деле были совершенно одурачены. И до такой степени, что они узнали о большинстве голосов, собранных кардиналом Североли, только когда кардинал Альбани заявил об австрийском veto. К тому же их развязность жестоко уязвила гордость итальянцев - членов священной коллегии.

"Празднование семейного торжества дома Бурбонов происходит в половине сентября. Утром этого дня один из французских кардиналов сказал священной коллегии: "Если ваши преосвященства изберут нового папу в такой день, это доставит моему королю большое удовольствие". Вы не можете себе представить, какое негодование вызвали эти слова. Могущество тиары очень ослабело, но внешние формы римской курии вечны, а эти формы говорят о великом превосходстве тиары над всеми остальными коронами. Это удивительное заявление глубоко уязвило гордость римского пурпура, и как раз в тот момент, когда он выполнял свою самую высокую прерогативу - назначение главы христианского мира. Еще до сих пор слова эти в Риме не забыты, и мне не раз приходилось слышать, как их здесь повторяли.

"Такова, мой друг, история вступления кардинала Аннибале делла Дженга на папский престол. Папа Лев X, умерший в то время, когда усилия его были направлены к благородной цели двинуть вперед цивилизацию Италии, даровал земли предкам маркиза делла Дженга, которые были в то время простыми дворянами маленького городка Сполетто. Имя Льва XII, принятое кардиналом делла Дженга, является знаком благодарности по отношению к Медичи, создавшим богатство его рода. Папа Лев XI был из рода Медичи, так же как и Лев X, но он мало кому известен, так как занимал престол всего лишь двадцать семь дней. Вы, с вашей протестантской наивностью, конечно, будете удивлены таким количеством интриг в собрании, утверждающем, что оно действует по внушению святого духа. Если вы скажете об этом католикам, то они ответят вам, что пути господа неисповедимы и что для исполнения своих великих замыслов он пользуется даже слабостями и страстями людскими.

"Лев XII - человек весьма умный, с манерами дипломата. Этот государь завоевал себе право на уважение своих современников тем благоразумием, с каким он подавил в самом зародыше начинавшиеся во французской церкви