Французская школа изящных искусств в Риме

Я прочел в "Journal des Debats" о, том, что обычаи, существующие сейчас в этой школе, нелепы; молодые художники, приезжающие в Рим на виллу Медичи, составляют, говорят, некий оазис, совершенно изолированный от итальянского общества; в нем деспотически господствуют все мелкие правила приличия, которые иссушили искусство в Париже.

Можно было бы постановить, чтобы ученики, получившие первую премию, могли ехать в любое место Италии, лишь бы это было по ту сторону Тичино и Треббии. Им можно было бы разрешить останавливаться во всех городах, за исключением Турина и Генуи. Им следовало бы выдавать авансом за триместр содержание в 160 или 200 франков в месяц. Если к концу года ученик не пришлет ни одного произведения в Париж, содержание его уменьшается наполовину. На третий год это содержание уменьшится до пятидесяти франков в месяц, если ученик не представит никакого доказательства своей работы.

Произведения, посылаемые учениками в Париж, должны были бы рассматриваться жюри. Лучшее произведение давало бы своему автору новую стипендию в 2 400 франков, которая выплачивалась бы в течение года. Стипендии в 1 800 франков, 1 200 франков и 600 франков, также выдаваемые в течение одного года, вознаграждали бы за меньшие заслуги. "Moniteur" ежегодно печатал бы оценку картин, статуй и гравюр, присылаемых из Италии.

Но как предохранить жюри от влияния интриг, всесильных в Париже?

Это самое трудное. Нужен гений Макьявелли, чтобы предотвратить протекцию.

Я хотел бы, чтобы судьи, которые должны оценивать произведения молодых людей, желающих ехать в Италию или уже находящихся там, узнавали бы о том, что они назначены судьями, не раньше чем за час до заседания.

Предположим, что требуется одиннадцать членов жюри. Министр внутренних дел должен пригласить к двенадцати часам двадцать пять человек, не сообщая им о том, что будет предложено на их рассмотрение. Одиннадцать первых членов жюри должны войти в зал выставки и, недолго думая, высказать свое мнение о достоинствах каждой картины, рисунка или статуи. Председатель жюри должен немедленно сообщить министру принятое решение. Если нельзя будет закончить все это в первое заседание, то через пятнадцать - двадцать дней после этого другие лица, приглашенные таким же образом, должны будут произнести свой суд- с теми же предосторожностями против того, что в Париже называется "приличиями", "несправедливостью, которую нужно исправить", "влиянием профессоров", каждый из которых старается выдвинуть своего любимого ученика.

Список членов этого жюри было бы нетрудно установить. Следовало бы, чтобы из этих одиннадцати членов жюри не меньше трех были художниками. Хуже всего было бы, если бы все одиннадцать оказались художниками. В этом случае общественное мнение Парижа, которое рано или поздно своими заказами должно обеспечить будущее ученика, чья участь решается, не приняло бы никакого участия в жюри.

В те времена, когда Шарль Лебрен, первый художник двора Людовика XIV, деспотически властвовал в области искусства, он считал необходимым для собственной выгоды не давать случая выдвинуться талантливым молодым художникам, особенно тем, творчество которых было слишком непохожим на его творчество и могло бы вызвать холодность к нему со стороны публики. Один актер, по имени Офрен^*, декламировавший просто, естественно и без всякой напыщенности, дебютировал во Французском театре во времена Лекена^**; однако его изгнала оттуда модная в то время напыщенность. Если вы дадите себе труд подумать, вы тотчас же убедитесь, что суждения художников друг о друге представляют собой не что иное, как выдачу удостоверения о сходстве. Если бы Рафаэлю показалось, что колорит составляет главное достоинство художника, он отказался бы от своего стиля и усвоил бы стиль Себастьяне дель Пьомбо и Тициана.

^* (Офрен (собственно, Жан Риваль - 1720-1806) - французский актер. Он внес в трагическую декламацию простоту и естественность, противоречившие господствовавшей в то время эмфатической декламации. Это создало ему много врагов. и он принужден был оставить театр Французской комедии и Францию. Переселившись в Россию, оставался здесь до самой смерти)

^** (Лекен (1729-1778) - один из знаменитейших французских актеров XVIII века.)

Министр внутренних дел, если бы он обладал таким же умом, каким обладает нынешний наш министр, мог бы очень легко составить список ста богатых любителей, известных своей любовью к искусствам, и ста умных людей, которые, по общему мнению, разбираются в них. Имена толпятся в моей памяти, и только приличия не позволяют мне привести их здесь. Можно было бы бросить в урну эти двести имен вместе с именами членов института и двадцати молодых художников, которые больше других отличились на последних выставках.

Не кажется ли вам, что одиннадцать человек, случайно выбранные из этих четырехсот имен, примут менее нелепые решения, чем те решения, которые сейчас вызывают всеобщее недовольство? Внезапное решение тотчас же после созыва заседания, по моему мнению, позволит избежать того, что отвратительнее всего в нынешних оценках.

Князь Сантапиро, приехавший из Тосканы, утверждает, что один женский монастырь в Пизе выдержат регулярную осаду со стороны пизанского архиепископа и жандармов, вызванных этим прелатом. Многие из дам оказались в положении, весьма неудобном для монахинь. "Ну что ж,- гордо отвечали они архиепископу,- нас посещал святой дух". Наконец жандармам удалось выломать двери монастыря, и несчастные в любви монахини были отправлены к баням св. Юлиана.

Право же, я не могу поверить этому рассказу и хотел бы, чтобы меня опровергли.

Князь рассказывает, что ничто не может сравниться с заносчивостью мелких супрефектов, или delegati, в Тоскане. Когда эти господа приходят в театр своего маленького городка, то актеры, если они начали второй акт, сейчас же начинают снова исполнять первый.- Для богатого человека почти невозможно проиграть судебный процесс.- Дело Маласпины.

Во многих местах личные добродетели чиновников не приносят публике никакой пользы вследствие огромного количества безобразных обычаев, имеющих здесь силу закона. Эту истину отлично понимают правители Италии, и они первые жалуются на свое бессилие принести какую-нибудь пользу. Где, например, можно найти человека порядочнее, чем великий герцог Т^*., эрцгерцог Р.? Я не воздал должного добродетелям кардинала Спины, который в мое время был всемогущим легатом в Болонье. Этот князь церкви обладал умом, необходимым для того, чтобы понять, в чем заключается польза, и силой характера, необходимой для того, чтобы действовать соответствующим образом. Я знал много неподкупных чиновников, которых путешественник мог бы скомпрометировать, если бы назвал их. Я решаюсь назвать имя кардинала Спины только потому, что римская церковь потеряла этого знаменитого человека.

^* (Великий герцог Т. - великий герцог Тосканский, эрцгерцог Р. - эрцгерцог Рудольф австрийский.)

Г-н Бенедетти^*, молодой поэт и, говорят, карбонарий, жил в 1822 году во Флоренции; он получил по почте одно неосторожное письмо. Полиция с отеческим попечением надписала на конверте: "Просмотрено полицией". Бедняга Бенедетти не понял этого предостережения, нанял calessino^** и тотчас же уехал, чтобы застрелиться, в Пистойю. Много стихотворений г-на Бенедетти было напечатано. Этому молодому человеку не хватало только более строгого отношения к себе.

^* (Бенедетти, Франческо (1785-1821) - миланский драматург, умерший во время преследования итальянских карбонариев, в частности миланской группы карбонариев-романтиков, с которыми встречался Стендаль.)

^** (Небольшой экипаж (итал.).)

Князь Сантапиро - большой поклонник таланта г-на Никколини^*. Этот юный драматург недостаточно драматичен, но он пишет удивительные стихи. Прочтите его трагедии "Ino e Termsto", "Foscarini" и "Nabuсо". Последняя представляет собой аллегорию, направленную против Наполеона.

^* (Никколини, Джамбаттиста (родился в 1782 году) - итальянский трагический поэт, о котором Стендаль отзывается весьма нелестно в одной из своих статей.)

Альфонс Арагонский, первый государь этого имени, был призван на неаполитанский престол Иоанной II; у этого государя был фаворит, Габриэле Кореале, придворный дворянин. Кореале умер, и в церкви Монте-Оливетто на его гробнице начертана наивная эпитафия, в которой имя Марк заменяет имя Габриэле:

 Qui fecit Alphonsi quondam pars maxima regis 
 Marcus, hoc modico tumulatur humo*.

^* (Тот Марк, который был некогда наибольшею частью короля Альфонса, ныне погребен на этом клочке земли (итал.).)

Князь объяснил мне эту оригинальную эпитафию, которая раньше была для меня совершенно непонятной.

Я забыл упомянуть о том, что с первого же месяца нашего пребывания в Риме мы научились различать гербы пап, покровительствовавших искусствам; вы находите их на каждой возведенной ими стене. Пять шаров, или кружков, фамилии Медичи всем известны. Дуб, robur, означает Юлия II, носившего имя della Rovere (дуб). Орел и дракон составляют герб Павла V Боргезе. Урбан VIII Барберини имел в гербе пчел, которые были не без жала, как говорили острословы того времени.

Мы часто удивляемся тому, как мало тонкости было в остроумии XVI века. Писатели того времени были гораздо интереснее своих произведений. Остроумие требует некоторой неожиданности и, следовательно, должно заключать в себе нечто неизвестное. Вуатюр* и Бенсерад очаровывали один из самых приятных дворов в мире, но теперь мы не можем представить себе ничего скучнее их. Может быть, остроумие живет не больше двух столетий. Когда-нибудь Бомарше покажется скучным. Ведь скучны же теперь Эразм и Лукиан.

^* (Вуатюр (1598-1648) - французский писатель и острослов, автор изысканных "Писем", и Бенсерад (1612-1691) - французский поэт галантного направления - были очень популярны в XVIII веке, но вскоре совершенно утратили свою былую славу.)

Уже около года тому назад г-н Додуэл, муж самой хорошенькой женщины здешних мест, дал одному из нас список деревушек в горах, поблизости от Рима, где находятся остатки циклопических сооружений^*. Так в последнее время называют стены, сложенные из больших глыб камня, очень хорошо пригнанных, но неправильной формы. Их обтесали только для того, чтобы пригнать один к другому. Г-да Пти-Радель и Додуэл утверждают, что эти сооружения были возведены за одиннадцать веков до основания Рима. Эта теория немного обижает бедную логику.

^* ("Циклопические стены. Вот что говорит Кювье (я убежден в противоположном):

"Интересно, что скажет об этих стенах г-н Пентленд". (Запись на экземпляре Сержа Андре.))

^** (Клавье напечатал перевод сочинения древнегреческого историка Павсания, на который и ссылается Стендаль.)

По-моему, нельзя доказать, что стены, состоящие из многогранных камней неправильной формы и носящие название циклопических, восходят к такой древности. В странах с известковой почвой камень, естественно, разламывается на многогранные куски, и естественно, что такой способ кладки, если он даже не очень удобен, кажется самым простым для первобытных народов^*. В Испании крестьяне до сих пор еще не додумались до колес со спицами. Их несчастные тележки движутся на сплошных колесах, похожих на колеса детских тележек. Циклопические стены есть и в Перу. Нельзя доказать, что циклопические стены многих городов не были сложены после основания Рима.

^* ("Я открыл истину в Альбе, поблизости от озера Фучино, в поездку 1832 года. В своде один вынутый камень причиняет меньше всего разрушений. Вот закон. Никто этого не высказывал до меня". (Запись на экземпляре Сержа Андре.))

Пригнаны они превосходно; между ними нельзя было бы просунуть лезвие ножа. Но то же самое наблюдается во многих постройках из прямоугольных камней; например, в фундаменте Пестума, в tabularium Капитолия, древнейшей римской постройке. Мы видели восемь или десять циклопических развалин, но только в гористых областях с известковой почвой. Если читатель любопытствует или сомневается, я посоветую ему прочесть место из Витрувия, кн. II, гл. VIII, которое начинается так: "Itaque поп est contemnenda Graecorum structura"^*, и т. д., и т. д. Витрувий называет такой способ постройки emplecton и добавляет: "qua etiam nostri rustici utuntur"^**. На следующий же день после нашего приезда мы увидели "opus reticulatum" в "muro torto"^***, в трехстах шагах влево от Порта-дель-Пополо, если идти к вилле Рафаэля. Стена эта действительно наклонная; она образована из маленьких кусочков квадратного камня, на углу которых словно высечено прописное V. Большая часть развалин в окрестностях Гаэтской бухты была выстроена таким же образом.

^* (Поэтому не следует презирать способ постройки у греков (итал.).)

^** (Который применяют и наши поселяне (итал.).)

^*** (Сетчатое расположение камней в покривившейся стене (итал.).)

(Мне говорят, что пора кончать этот том; я очень огорчен этим. Мне нужно было бы еще страниц полтораста. Насколько возможно, я сокращу записи наших дневников, касающихся первых месяцев 1829 года).

Миледи N., позавидовав приятному концерту у молодого русского вельможи, о котором я уже говорил, тоже захотела дать концерт старинной музыки. Тамбурини превзошел самого себя; это, конечно, первый певец нашего времени; голос Рубини немного дрожит, голос Лаблаша грубеет. Г-жа Тамбурини, одна из красивейших женщин в Риме, превосходно спела чудесную арию Паэзиелло.

Сегодняшний вечер был великолепен, но немного чопорен, как все вечера в английских домах. Много говорили о том, что некоторым лицам было отказано в приглашении.

Я пытался не слушать все эти северные колкости и разговаривал только с итальянцами. По их мнению, у одного Паэзиелло больше мелодий, чем у всех остальных композиторов, вместе взятых; это тем более удивительно, что его арии никогда не выходят за пределы одной октавы. Оркестровка у Паэзиелло почти ничтожна; благодаря этим двум причинам он никогда не утруждал голосов своих певцов. Рубини, которому, может быть, нет и тридцати лет, уже износился, потому что он пел Россини, между тем как Кривелли, восхитительный тенор, еще и теперь, в шестьдесят четыре года, поет божественно. Он всегда пел spianato^*.

^* (Плавно, без резких усилений (итал.).)

Настоящие любители, с которыми я в этот вечер имел честь говорить о музыке, глубоко презирают Гульельми - отца и сына, Дзингарелли, Надзолини, который был простым "закройщиком арий" по мерке голоса того или иного певца, Федеричи, Никколини, Манфроччи - всех этих бездарных людей.

Зато они весьма ценят Рафаэля Орджитани, умершего очень молодым во Флоренции. Он писал в стиле Чимарозы. Его "Иевфай" и "Лекарь поневоле" - шедевры. За три дня Россини мог бы обогатить оркестр этих опер так, что их можно было бы поставить на сцене.

Фьораванти умен, но и только.

Г-н Меркаданте иногда бывал прост и трогателен, как хорошая элегия. Utinam fuisset vis!^*. Как жаль, что у него нет силы! Очень ценят г-на Караффу, который написал более двадцати удачных опер.

^* (Если бы у него была сила! (лат.).)

Г-н Беллини, может быть, что-нибудь еще и создаст; его "Пират" довольно хорош, но он недавно поставил свою вторую оперу, "La Straniera", которая слишком напоминает первую. Здесь тот же замысел и те же приемы выражения. Многие достойные люди в XIX веке создали каждый только одно хорошее произведение. Можно победить Россини, только создав стиль, совершенно отличный от его стиля, а г-н Беллини слишком похож на него.

Знаменитые композиторы XVIII века сочиняли мелодии; таковы были Буранелло, Сассоне (Гассе), Мартини, Анфосси и Чимароза, который стоит гораздо выше их всех. Из двух опер этих великих людей можно сделать одну, нужно только изменить самые красивые арии в финале и в трио и добавить аккомпанемент и шумные увертюры вроде симфоний Бетховена.

Сегодня вечером нам спели арию тенора из "Волшебной флейты" Моцарта; это та сцена, где он пробует флейту. В этой опере, может быть, хороша только эта ария, но итальянцы были изумлены, их взоры словно говорили: "Значит, кроме итальянской, есть еще какая-то другая музыка!"

Г-н Гирланда рассказал нам о злоключениях Россини в день первого представления "Севильского цирюльника" в Риме (в 1816 году, в театре Арджентина).

Прежде всего Россини надел вигоневый сюртук, и когда он появился в оркестре, цвет его сюртука возбудил всеобщее веселье. Гарсиа, игравший Альмавиву, вышел со своей гитарой, чтобы петь под окнами Рознны. При первом же аккорде все струны гитары сразу лопнули. Гиканье и смех в партере возобновились; в этот день там было много аббатов.

Фигаро (Дзамбони) тоже вышел на сцену с мандолиной; едва он дотронулся до нее, как все струны лопнули. Базилио вышел на сцену и плюхнулся прямо носом. Кровь потоком хлынула на его белые брыжи. Несчастный актер, игравший Базилио, решил вытереть кровь платьем. При виде этого топот, крики, свистки заглушили оркестр и певцов. Россини бросил фортепьяно и убежал домой.

На следующий день опера имела баснословный успех. Россини не решался появиться ни в театре, ни в кафе; он прятался в своей комнате. Около полуночи он слышит на улице страшный шум. Топот ног приближается; наконец он слышит громкие крики: "Россини, Россини!" "Ага, я понимаю,- думает он,- мою бедную оперу освистали сегодня еще сильнее, чем вчера, и аббаты идут сюда, чтобы побить меня!" Говорят, что, с полным основанием опасаясь этих пылких судей, бедный маэстро спрятался под кровать, так как шум на улице не прекратился. Он слышал, как поднимались по лестнице.

Вот уж стучат в его дверь, хотят выломать ее, зовут Россини так, что можно было бы svegliar i morti^*. Он дрожит все сильнее и не может отвечать. Наконец кто-то из толпы, оказавшийся сообразительнее других, решает, что бедный маэстро боится. Он становится па колени и, нагнув голову, зовет Россини через щелку под дверью. "Проснись,- говорит он ему, обращаясь к нему в своем восторге на "ты",- твоя опера имела безумный успех. Мы пришли за тобой, чтобы отвести с триумфом в театр".

^* (Разбудить мертвых (итал).)

Россини, далеко не успокоившийся, все еще опасаясь какой-нибудь злой шутки со стороны римских abbati, решил наконец сделать вид, что только что проснулся, и открыл дверь. Его подняли на руки и понесли в театр, где он, ни жив ни мертв, убедился наконец в том, что "Цирюльник" произвел огромное впечатление. Во время этой овации улица перед театром была освещена факелами. Россини понесли в osteria^*, где наскоро приготовили торжественный ужин. Безумные восторги продолжались до утра.

^* (Ресторан (итал.).)

Римляне, на первый взгляд кажущиеся такими степенными и благоразумными, приходят в неистовство, если только дать им волю; это мы наблюдали на прошлогоднем карнавале. В этом году карнавал обещает быть еще более необыкновенным.

Сегодня вечером у леди N. я встретился с итальянцами из Венеции, Флоренции и Неаполя. Это были философы, а английский пунш располагал нас к откровенности. Рим был представлен двумя в высшей степени достойными людьми. Как жаль, что я не могу назвать их имена! Иностранцы, прочтя эту книгу, узнали бы, в какие дома нужно получить приглашение, чтобы найти совершеннейшее сочетание редкого здравого смысла, пылкой души, необходимой для занятий изящными искусствами, и удивительного остроумия.

В 1828 году я встречал этих людей у одной француженки, которая словно создана для того, чтобы понимать все гениальное и высокое^*. Что из того, что она жила в самых отдаленных кварталах Рима? Каждый вечер мы делали целое лье по пустынным улицам. Куда только не пойдешь ради того, чтобы найти пылкий, блещущий неожиданными мыслями ум, совершенную откровенность и самую очаровательную веселость!

^* (...у одной француженки, которая словно создана для того, чтобы понимать все гениальное и высокое...- Стендаль имеет в виду г-жу Альберт де Рюбампре (г-жа Азюр в "Жизни Анри Брюлара"), которую в примечаниях Стендаль называет Санскрит.)

Цитата из Байрона в примечании Стендаля взята из последних строк предисловия к песням VI, VII и VIII "Дон-Жуана".

Нельзя сказать, чтобы мы нашли эту веселость сегодня вечером на концерте у леди N., но все же в нашей маленькой итальянской компании мы не скучали; cant (притворная добродетель и пристойность) был далек от нас^*.

^* (Лорд Байрон, говоря об английском обществе 1822 года, восклицает: "The cant which is (he crying sin of this doubledealing and falsespeaking time of selfish spoilers"*. ("Лицемерие, которое является самым основным грехом этого двоедушного и лживого времени эгоистических грабителей" - Прим. перев.).)

Предисловие к последним песням "Дон Жуана". Это нелепое нравственное притворство делает отвратительными множество серьезных сочинений 1829 года, которые без cant были бы только тупыми. Авторы их принадлежат к известной партии; они хотят доставить удовольствие богачам, неспособным правильно рассуждать о тонких предметах, но составляющим силу этой партии,

Дон Ф. Г. говорил нам: римский князь, богатый, молодой и галантный, влюбившись в жену плотника или какую-нибудь женщину secondo ceto^*, например, жену сукноторговца, боится мужа. Если муж рассердится, он, недолго думая, зарежет князя кинжалом.

^* (Средний класс (англ.).)

Вот чем Рим лучше всей остальной Италии. В любом другом городе молодой, расточительный, любящий удовольствия князь заплатит плотнику, жена которого ему нравится, окажет могущественное покровительство сукноторговцу - и все устроится наилучшим образом. Если же, паче чаяния, у мужа окажется строптивый характер, то он сорвет свой гнев на жене, поколотив ее, и сочтет себя героем, если встретит князя с хмурым лицом. В некоторых городах, совершенно лишенных предрассудков или совершенно лишенных страстей, муж станет лучшим другом князя и пойдет заказывать обед в osteria.

В Риме, повторяю, муж, не задумываясь, убьет князя.

В 1824 году какой-то англичанин дал одному оружейнику на Пьяцца ди Спанья починить свое охотничье ружье. На следующий день работник приносит ружье и просит два скудо за починку; цена кажется англичанину слишком высокой, он хочет заплатить один скудо. "Я не могу оставить у вас ружье,- говорит работник,- хозяин будет бранить меня. Позвольте мне взять с собою шомпол. Вы зайдите за ним в мастерскую и договоритесь с хозяином".

Молодой англичанин приходит в мастерскую и требует шомпол. Объяснение принимает бурный характер; римляне утверждают, что англичанин ударил хлыстом оружейного мастера. Как бы то ни было, когда в мастерскую, заслышав крик, вошел молодой работник, англичанин и оружейник дрались. Видя, что его хозяина бьют, юноша схватил старый клинок от шпаги, валявшийся на полу, и проткнул им ляжку англичанина, который едва не умер от этого.

Находившиеся в Риме англичане рвали и метали. Кардинал Кавалькини с полнейшим спокойствием сказал: "Кажется, господа англичане привыкли бить рабочих в Англии и Франции. Зачем же они приезжают в Рим? Разве они не знают старой пословицы: "Si vivis Romae, romano vivito more"^*?

^* (Если живешь в Риме, живи в согласии с римскими обычаями (итал.).)

Не сомневаюсь в том, что римляне сохраняют благородство характера в значительной мере благодаря великому имени, которое они носят. В 1798 году, когда создавалась римская республика, простые рабочие становились солдатами и в первой же встрече с неприятелем проявляли героическую храбрость.

Но римлянин сражается только тогда, когда он разгневан. Он презирает своего соседа и думает о нем только для того, чтобы ненавидеть его. Уважение к другим людям, которое у тщеславных народов называется честью, ему неизвестно. Попробуйте побить рабочего в Париже, в Лондоне и в Риме, вы увидите, что римлянин будет достаточно злобен для того, чтобы отомстить за это.- Мы оставили нашу философию и пошли смотреть, как танцуют дочери герцогини Ланте; по-моему, это самые красивые девушки в Риме. Г-жа Орсини и г-жа Додуэл были в этот вечер очень интересны.

К концу вечера пришел один из наших друзей, г-н Саварелли, приехавший из северной Италии. Он в восторге от Милана, этого города удовольствий. В этом отношении никакой другой город не может сравниться с ним; Турин и Генуя кажутся тюрьмами.

Г-н фон Меттерних недавно изменил свою систему по отношению к миланцам. Он хочет подкупить их удовольствиями. "Мне кажется,- говорит г-н Саварелли,- что Милан избрали местом встреч все красивые гусарские офицеры австрийской армии. Знать дулась и наводила экономию с самого Маренго, целых двадцать девять лет. Теперь только и говорят о балах и празднествах. Затраты на английских лошадей достигли невероятных размеров".

Г-н Вольпини, секретарь полиции, очень вежливый молодой человек, сообщил г-ну Саварелли, что в течение последних двух лет были высланы только три француза; один из них - г-н А. Б.^* Г-н Лоренцани-Лангфельд, директор полиции, объяснил г-ну Саварелли, что частые патрули вызваны большим количеством masnadieri (разбойников), бродящих вокруг Милана. Саварелли не хочет верить в разбойников, но в этих словах он видит деликатность г-на фон Лангфельда, не желающего, чтобы патрули, которые должны сдерживать эту колонию, смутили ее и помешали ей наслаждаться жизнью. Саварелли рассказал нам чудесные анекдоты. "Словом, наслаждение царит в этом милом городе, - заключил он. - Милан позабудет о 1810 годе и мало-помалу станет тем же, чем он был в 1760 году, когда писал Беккариа. Нас здесь сто двадцать тысяч жителей, и только, может быть, двенадцать человек думают не об удовольствиях, а о чем-нибудь другом".

^* (...один из них - г-н А. Б.-Анри Бейль (Стендаль), как сообщает примечание к этой странице в издании 1853 года. Примечание принадлежит, несомненно, редактору этого издания Ромену Коломбу.)

Г-н фон Вальмоден, начальник всех гарнизонов Ломбардии, и г-н Страсольдо, губернатор, состязаются между собою в том, кто устроит самое приятное празднество. Эти господа выказывают свой дурной вкус только тем, что от времени до времени горько шутят по поводу "Constitutionnel" и "Figaro". Эти неуместные замечания могут напомнить добрым миланцам о том, что они все же рабы.

Каждый вечер в "Скала" Рубини поет три новые арии. Театр этот делает все для того, чтобы одолеть г-жу Паста, которая поет в маленьком театре Каркано, но тщетно. Умные люди собираются в кафе поблизости от "Скала" и там до трех часов утра говорят о музыке, любви и Париже.

В настоящий момент Милан является, конечно, одним из самых счастливых городов в мире. Австрийское командование состоит из умных людей; они ничего не добились строгостью и теперь стараются достичь того же лаской. Скоро в глазах молодых женщин сожаления о политической жизни Милана при Наполеоне, когда этот город был столицей Италии, будут признаком старости и невыносимой скуки.

Мы снова смотрели эскиз Микеланджело, находящийся в воротах на Корсо, рядом с Сан-Карло; вдруг слышим громкие крики и видим бегущего человека. Нам сообщают: "Это мельник, который только что убил богатого хлеботорговца, любовника своей жены".

Мы шли пешком и, несмотря на страх наших спутниц, издали следовали за ревнивым мужем. Он свалился на ступени Санта-Мария-Маджоре после получасового бега. Полиция тотчас же поставила здесь часового, чтобы не упустить убийцу, пока не будет получено разрешение арестовать его на церковных ступенях. Чернь из квартала де'Монти окружила убийцу и часового, смотревших друг на друга. Расположившись у окна соседнего дома, которое мы сейчас же наняли, мы ожидали конца этого приключения. Вдруг народ бросился между часовым и мельником, и последний тотчас же исчез. На Корсо в то время, когда он выбегал из дома богатого хлеботорговца, народ кричал: "Poveretto!"^*. Мы думали, что сочувствие относится к умиравшему; нисколько: жалели того, кто отомстил за себя.

^* ("Бедняжка!" (итал.).)

Tramontana (так называется мучительный северный ветер), несомненно, располагает к убийству. Вот что произошло сегодня ночью на Виа Джулия, позади палаццо Фарнезе. Некий молодой человек, как говорили, часовщик по профессии, уже много лет ухаживал за Метильдой Таллина. Он просил ее руки у родителей, отказавших ему, так как он был беден; у Метильды не хватило характера, чтобы бежать с ним. Ее выдали замуж за богатого торговца, и свадьбу отпраздновали вчера. На свадебном ужине отец и мать Метильды почувствовали колики: они были отравлены и умерли в полночь. Тогда молодой человек, бродивший в костюме музыканта поблизости от столовой, подошел к Метильде и сказал ей: "Теперь наша очередь!" Он убил ее кинжалом, а затем зарезался сам. Сразу же после смерти отца и матери жених, поняв, в чем дело, бежал.

Как бы я хотел объяснить читателю, который по своей снисходительности до сих пор не расстался с моей книгой, что такое спокойствие лица какой-нибудь красивой римлянки! Я убежден, что человек, не выезжавший за пределы Франции, не может себе представить этого. В Париже светское воспитание и желание понравиться проявляются в едва заметном движении глаз и уголков рта, которое в конце концов становится привычным.

Римлянка смотрит на человека, с которым она разговаривает, так же, как вы поутру смотрите на гору, если живете в деревне. Она сочла бы себя чрезвычайно глупой, если бы обнаружила желание улыбнуться, прежде чем ей сказали что-нибудь достойное смеха. Благодаря этой полной неподвижности лица малейше